Читаем Грегори Бейтсона (2) "Разум и природа"

Однако по мере того, как я, сидя в местечке Линдисфэрн, работал над этими двумя рукописями, добавляя по кусочку то к одной, то к другой, они постепенно соединились в одну, и продукт этого соединения можно было бы назвать платоновской точкой зрения . Мне показалось, что в «Школьнике» я формулирую весьма элементарные идеи относительно эпистемологии (см. Глоссарий), т. е. относительно того, каким образом мы можем что-то знать. В местоимение мы я, разумеется, включал морские звезды, сосновые леса, сегментирующиеся яйца и Сенат США.

В то что-то, что эти существа знают, каждое по-своему, я включал «как вырасти пятиугольно-симметричным", «как пережить лесной пожар", «как вырасти, но при этом сохранить Прежнюю форму", «как обучаться", «как написать конституцию", "как изобрести автомобиль и водить его", «как считать до семи" и т. д. Поразительные существа с почти сверхъестественными знаниями и умениями. Самое главное, я включал туда знание «как эволюционировать", поскольку мне казалось, что как эволюция, так и обучение должны соответствовать одним и тем же формальным закономерностям или так называемым законам. Как видите, я начал использовать идеи «Школьника" для размышлений не о нашем собственном знании, а о том более широком знании, которое как клей удерживает вместе морские звезды, актинии, сосновые леса и человеческие комитеты.

Две моих рукописи превращались в одну книгу, поскольку существует единое знание, характеризующее как эволюцию, так и человеческие сообщества, хотя такие двуногие гении, как мы с вами, могут счесть, что сообщества наподобие комитетов и наций глупы и вообще ничего не знают. Я переступал ту линию, которой, как иногда полагают, ограничены человеческие существа. Другими словами, по мере того, как я писал, индивидуальный разум становился для меня отражением крупных и многочисленных частей природного мира вне мыслящего индивидуума.

В целом, видовые аспекты человеческой породы, отражавшиеся в при родных феноменах, не казались мне ее самыми грубыми, простейшими, животными и примитивными аспектами. Напротив, аспекты человеческой натуры, отражавшие природу, были сложными, эстетичными, замысловатыми и элегантными.

То, что я различал по другую, «природную" сторону зеркала не было моей жадностью, целеустремленностью, моей так называемой «животной" или «инстинктивной" стороной. Скорее, я видел там первопричины человеческой симметрии, красоты и уродства, эстетики, первопричины самой одушевленности и до некоторой степени разумности человеческого существа. В его разумности, его физическом изяществе и даже его привычке создавать красивые вещи столько же «животного", сколько и в его жестокости. В конце концов, само слово "animal" ("животное).) означает «наделенный разумом или духом (анимусом)".

Я укреплялся во мнении, что старомодные, но по-прежнему общепринятые идеи относительно эпистемологии, особенно эпистемологии человеческого существования, являются отражением устаревшей физики и любопытным образом контрастируют с тем немногим, что мы знаем о живых существах. Действительно, считалось общепринятым, что люди, члены человеческого вида, обладают уникальной индивидуальностью и меркантильны, тогда как фоновый живой мир представлялся скорее обобщенно-безличным, нежели индивидуализированным, и скорее духовным, нежели меркантильным.

Можно подумать, что в культурной эволюции действует что-то вроде закона Грэшема , согласно которому примитивные идеи будут всегда вытеснять сложные, а вульгарное и отвратительное будет всегда вытеснять красивое. И тем не менее красивое продолжает существовать.

Я видел, что организованная материя (а я ничего не знаю о неорганизованной материи, даже если такая и существует) даже при такой простой схеме отношений, какая имеется в паровой машине с центробежным регулятором, разумна и сложна по сравнению с той картиной человеческого духа, которую нам изображает ортодоксальный материализм и значительная часть ортодоксальной религии.

Зародыш этих идей присутствовал в моем уме с детства.

У меня было с собой два бумажных пакета. Из первого я вынул свежесваренного краба, которого положил на стол. Затем я поставил перед классом следующую задачу: «Я хочу, чтобы вы придумали доводы, которые убедят меня, что этот объект - останки живого существа. Если хотите, можете вообразить, что вы марсиане и что на Марсе вам знакомы живые существа, включая, разумеется, вас самих. Но вы, конечно, никогда не видели крабов или омаров. Вдруг откуда-то, возможно с метеоритом, появилось некоторое количество подобных объектов, многие во фрагментарном виде. Вы должны осмотреть их и прийти к выводу, что это. - останки живых существ. Каким образом вы можете прийти к такому выводу?"

Разумеется, перед психиатрами был поставлен тот же вопрос, что и перед гуманитариями, а именно: «Существует ли биологическая разновидность энтропии?"

Оба вопроса затрагивали важное представление о разделительной линии между миром живого (где различают и где различие может стать причиной события) и миром безжизненных бильярдных шаров и галактик (где «причиной» событий служат силы и импульсы). Это два мира, которые Карл Юнг, следуя гностикам, назвал Креатура (мир живого) и Плерома (мир неживого) (Jung, 1916). Я спрашивал: в чем различие между физическим миром Плеромы, где силы и импульсы дают достаточные основания для объяснений, и Креатурой, где ничего нельзя понять без при влечения различий и отличий?

В своей жизни я сложил описание палок, камней, бильярдных шаров и галактик в одну коробку, Плерому, и отодвинул ее в сторону. В другую коробку я положил живые существа: крабов, людей, проблемы красоты и проблемы различия. Содержимое второй коробки и есть предмет этой книги.

Связующий паттерн. Почему в школе почти ничего не говорят о связующем паттерне? Может, учителя знают, что от них исходит дыхание смерти, делающее пресным все, к чему они прикасаются, и потому они благоразумно избегают учить чему либо, имеющему важность для реальной жизни? Или же дыхание смерти от них исходит именно потому, что они не осмеливаются прикасаться к чему-либо, имеющему важность для реальной жизни? Чем они больны?

Мой центральный тезис можно обозначить так: связующий паттерн - это метапаттерн. Это паттерн паттернов. Это тот метапаттерн, который определяет широкие общие правила, что и делает его поистине связующим паттерном.

Чуть выше я предупреждал, что мы столкнемся с пустотой и бессодержательностью, и вот это и случилось. Разум пуст, ничего не содержит, он невеществен. Он существует только в своих идеях, а они также невещественны. При этом эти идеи имманентны, они воплощены в своих образцах. А образцы также не являются вещами. Клешня, взятая как образец, не является кантовской Ding аn sich, «вещью в себе». Она как раз и не есть «вещь в себе». Скорее, это то, что из вещи сделал разум, а именно образец того или иного рода.

Есть рассказ, который я рассказывал раньше и хочу рассказать еще раз: человек хотел узнать о разуме, но не в природе, а в своем большом персональном компьютере. Он спросил его (разумеется, на прекрасном Фортране): "Ты когда-нибудь будешь думать как человек? Что ты по этому поводу считаешь?» Машина заработала и принялась анализировать свои собственные вычислительные привычки. Наконец машина напечатала свой ответ на бумаге, как делают такие машины. Человек подбежал посмотреть и увидел аккуратно напечатанные слова: "ЭТО НАПОМИНАЕТ МНЕ ОДИН РАССКАЗ».

Рассказ - это небольшой узел или комплекс связей такого рода, который мы называем релевантностью. В 1960-х гг. студенты боролись за «представительство и релевантность», но я бы сказал, что любой А релевантен любому В, если как А, так и В являются частями или компонентами одного «рассказа».

Мы снова встречаем связность на более, чем одном уровне:
Во-первых, связь между А и В в силу того, что они компоненты одного рассказа.

И далее - связь между людьми в силу того обстоятельства, что все они думают в терминах рассказов. (Поскольку компьютер, несомненно, был прав. Именно так люди и мыслят.)

Теперь я хочу продемонстрировать, что какое бы значение слово рассказ ни имело в том рассказе, который я вам рассказал, факт мышления в терминах рассказов не изолирует человеческие существа от морских звезд и актиний, кокосовых пальм и примул. Если мир связан, если я по сути прав, то мышление в терминах рассказов должно быть общим для всего разума или разумов, будь то наши с вами или разумы сосновых рощ и актиний.

Что, например, происходит, когда я иду к фрейдовскому психоаналитику? Я вхожу и создаю нечто, что мы назовем контекстом, который, по крайней мере символически (как часть мира идей) ограничен и изолирован закрытой дверью. Пространственные структуры комнаты и двери используются как образ некоторого странного не-пространственного сообщения.

Однако я прихожу с рассказами: не только с запасом рассказов для вываливания на аналитика, но и рассказами, встроенными в самое мое существо. Паттерны и последовательности детских переживаний встроены в меня. Отец сделал то-то и то-то, моя тетка поступила так-то и так-то, но все это было снаружи моей кожи. Однако чему бы я ни обучился, мое обучение имело место внутри последовательностей моих субъективных переживаний действий, совершенных важными другими - моей теткой, моим отцом.

И вот я прихожу к аналитику, этому новому важному другому, которого следует видеть как отца (или, возможно, как антиотца), поскольку ничто не имеет смысла, если только его не видеть в не- . котором контексте. Такое видение называется перенос и является общим феноменом человеческих отношений. Это универсальная характеристика всех взаимодействий между людьми, поскольку, в конечном счете, форма случившегося между нами вчера. продлевается и моделирует нашу реакцию друг на друга сегодня. В основном, это моделирование есть перенос от прошлого обучения.

Феномен переноса иллюстрирует ТО, что компьютер был прав в своем мнении, что мы мыслим рассказами. Аналитик будет растянут или втиснут в прокрустово ложе рассказов пациента о своем детстве. Однако, упомянув психоанализ, я сузил понятие «рассказа». Я предположил, что оно как-то связано с контекстом, ключевой концепцией, которая определена не до конца и потому нуждается в исследовании.

При этом «контекст» сцеплен с другим не получившим определения понятием, называемым «смысл». Без контекста слова и действия вообще не имеют смысла. Это верно не только для человеческой словесной коммуникации, но также для любой коммуникации вообще, для всех ментальных процессов, всех разумов, включая те, которые учат актинию расти, а амебу ползать.

Я придерживаюсь той исходной предпосылки, что наша потеря чувства эстетического единства была, попросту говоря, эпистемологической ошибкой. Я считаю, что эта ошибка может быть более серьезной, нежели все меньшие безумства, характерные для старых эпистемологий, соглашавшихся с фундаментальным единством.
Часть истории нашей потери чувства единства элегантно изложена в Великой цепи бытия Лавджоя (Lovejoy, 1936), где прослеживается история от классической греческой философии до Канта и начала немецкого идеализма XVIJI в. Это история той идеи, что мир был и остается неизменно построен на дедуктивной логике. Эта идея ясно видна в эпиграфе из Града божьего. Во главе дедуктивной цепи находится Верховный Разум или Логос. Ниже находятся ангелы, затем люди, затем обезьяны и далее вплоть до растений и камней. Все пребывает в дедуктивном порядке и встроено в этот порядок посредствам предпосылки, служащей прообразом нашего Второго начала термодинамики. Предпосылка утверждает, что «более совершенное» никогда не может порождаться «менее совершенным».

В истории биологии великую цепь бытия опрокинул Ламарк (Lamaгck, 1809). Настаивая на том, что разум внутренне присущ живым существам и может определять их трансформации, он избавился от предпосылки, направленной в обратную сторону, а именно что совершенное всегда должно предшествовать несовершенному. Он предложил теорию «трансформизма» (мы бы назвали это эволюцией), начинавшуюся от инфузорий (простейших) и двигавшуюся вверх до человека.

Ламаркианская биосфера по-прежнему была цепью. Единство эпистемологии было сохранено, несмотря на сдвиг акцента с трансцендентного Логоса на имманентный разум.

Последовавшие пятьдесят лет увидели экспоненциальный рост Промышленной революции и триумф Инженерии над Разумом. Поэтому для Происхождения видов (1859) культурно приемлемой эпистемологией стала попытка исключения разума как объяснительного принципа. Но это было все равно, что бросаться с пикой на ветряные мельницы.

--Этот подход вызвал ряд протестов, значительно более глубоких, нежели вопли религиозных фундаменталистов. Сэмюэль Батлер , наиболее способный критик Дарвина, видел, что отказ от разума как от объяснительного принципа неприемлем, и пытался вернуть эволюционную теорию назад к ламаркизму. но этого не получалось из-за гипотезы «наследования благоприобретенных характеристик», разделяемой даже Дарвином. Смысл этой ошибочной гипотезы в том, что реакции организма на свою окружающую среду якобы могут повлиять на генетику потомства.

Я приведу доводы, что эта ошибка была специфической эпистемологической ошибкой логической типизации и предложу определение разума, сильно отличающееся от представлений, смутно разделяемых как Дарвином, так и Ламарком. Я берусь утверждать, что мысль напоминает эволюцию тем, что обе стохастичны (см. Глоссарий).

В Главе 4 «Критерии ментального процесса» мы обсудим некоторые характеристики, которые для создания разума в условиях нашей земной биосферы должны, как кажется, всегда действовать совместно. Оставшаяся часть книги более подробно освещает проблемы биологической эволюции.

Сквозь всю книгу проходит тезис, что о многих проблемах порядка и беспорядка в биологическом мире можно и нужно думать. Сегодня у нас есть немалый запас инструментов мышления, который мы не используем отчасти потому, что мы невежественны в отношении многих доступных сегодня прозрений, а еще потому, что не хотим принимать необходимые следствия, вытекающие из ясного видения человеческих дилемм. Это касается как школьников, так и профессоров.

Предположим, что истинность означает точное соответствие между нашим описанием и тем, что описывается, либо между нашей совокупной сетью абстракций и дедуктивных выводов и некоторым полным пониманием внешнего мира. В этом смысле истина недостижима. Даже если отвлечься от барьеров кодирования, т. е. от того обстоятельства, что наше описание сделано из слов, цифр или изображений, а то, что описывается, - из плоти, крови и действий, даже если пренебречь трудностями перевода, мы никогда не сможем заявить об окончательном знании чего бы то ни было поскольку слушатели не знают ни противоречащих предпосылок, ни того, как их формулировать, а отработанная глухота, которую используют дети для игнорирования слов родителей, учителей и религиозных лидеров.

Как бы то ни было, лично я верю в важность исходных предпосылок науки, в то, что есть лучшие и худшие способы конструирования научных теорий, в то, что необходимо ясно и внятно формулировать исходные предпосылки, дабы их можно было усовершенствовать.

Поэтому эта глава посвящена перечислению предпосылок. Некоторые из них знакомы, а некоторые покажутся странными тем читателям, чье мышление никогда не сталкивалось с той неприятной мыслью, что некоторые предпосылки просто ошибочны. Некоторые мыслительные инструменты столь тупы, что почти бесполезны, другие же столь остры, что опасны. Однако мудрый человек найдет применение и тем, и другим.

Попробуем распознать некоторые базовые исходные предпосылки, которые должны быть общими для всех разумов, либо же, напротив, определить разум при помощи перечисления ряда подобных базовых коммуникативных характеристик.

К несчастью (или, возможно, к счастью) следующий факт всегда недоступен. Все, что у вас есть - это надежда на простоту, тогда как следующий факт всегда может вывести вас на новый уровень сложности.

Можно сказать, что для любой предложенной мной последовательности чисел всегда будет иметься несколько простых способов ее описания, однако будет существовать бесконечное число альтернативных способов, не ограниченных критерием простоты.

Предположим, числа представлены буквами:
x,w,p,n
и т. д. Эти буквы могут обозначать любое число, даже дробное.

Мне нужно только повторить ряд три или четыре раза в вербальной, визуальной или другой сенсорной форме, даже в форме кинестетических ощущений или боли, и вы начнете различать в нем паттерн. В вашем разуме, равно как в моем, он превратится в лейтмотив, имеющий эстетическую ценность. В такой мере он будет знаком и понятен.

Однако паттерн может быть изменен или нарушен посредством добавления, повторения или чего-то еще, что заставит вас воспринять его по-новому. Эти изменения никогда нельзя предсказать с абсолютной уверенностью, поскольку они еще не случились.

Очевидно, что люди, ослы и собаки осознают акт слушания и даже акт нацеливания ушей на источник звука. Что касается зрения. иногда движение на периферии зрительного поля привлекает мое «внимание» (что бы это ни значило), из-за чего я перемещаю глаза и даже голову, чтобы на это посмотреть. Иногда этот акт сознателен, а иногда автоматичен до такой степени, что проходит незамеченным. Часто я осознаю поворот своей головы, но не подозреваю о периферийном впечатлении, вызвавшем этот поворот. Большое количество информации, получаемое от периферийной сетчатки не достигает сознания. Эта информация, возможно, имеет форму образа, но с уверенностью этого утверждать нельзя.

Процессы восприятия недоступны, осознаются только их продукты. Разумеется, именно эти продукты и нужны. Экспериментальная эпистемология начинается с двух общих фактов: во-первых. я не осознаю процесс создания образов, которые сознательно вижу; во-вторых, в этих бессознательных процессах я использую целый ряд исходных предпосылок. которые оказываются встроены в окончательный образ.

Конечно, все мы знаем, что образы, которые мы «видим», сфабрикованы мозгом или разумом. Однако такое интеллектуальное знание весьма отличается от столкновения с этими вещами на практике. Этот аспект вопроса настоятельно Привлек мое внимание около тридцати лет назад в Нью-Йорке, где Адельберт Эймс (Ames) демонстрировал свои эксперименты по формированию глубины зрительных образов. Эймс был офтальмологом и работал с пациентами, которые страдали анизоконией, т. е. формировали в двух глазах образы разных размеров. Это привело его к изучению субъективных компонентов восприятия глубины. Поскольку этот вопрос важен и дает самую основу эмпирической или экспериментальной эпистемологии, я расскажу о своей встрече с Эймсом подробнее.

Подробно изучалась работа наводчика, управляющего зенитным огнем на боевом корабле . Информация от ряда прицельных устройств, наведенных на летящую цель, для наводчика суммируется в форме движущейся точки на экране (т. е. образа). На том же экране имеется вторая точка, положение которой отображает направление зенитной пушки. Человек может перемещать вторую точку, поворачивая ручки управления устройства, которые одновременно изменяют направление пушки. Человек должен при помощи ручек добиться совмещения точек на экране. Затем он стреляет из пушки.

Система содержит два интерфейса: {система очувствления устройства наведения} / {человек} и {человек} / {исполнительная система}. Конечно, вполне можно представить, что в подобном случае как входная, так и выходная информация обрабатывалась бы в цифровой форме без преобразования в графический режим. Однако мне кажется, что графическое устройство гораздо удобнее не только потому, что как человек я творю ментальные образы, но еще и потому, что для таких интерфейсов образы экономичны и целесообразны. Если эти соображения правильны, то разумно предположить, что млекопитающие формируют образы потому, что их ментальные процессы должны иметь дело со множеством интерфейсов.

Письмо, которое вы не написали, извинение, которое вы не принесли, еда, которую вы не выставили кошке, - все эти вещи могут стать достаточными и действенными сообщениями поскольку в контексте у нуля может появиться смысл. Контекст же создает именно получатель сообщения. Способность создавать контекст - это умение получателя, приобретение которого составляет его половину, ту коэволюцию, которая упомянута выше. Он должен приобрести это умение при помощи обучения или благодаря счастливой мутации, т. е. удачному набегу на область случайного. В известном смысле, получатель должен быть готов к нужной находке, если она вдруг произойдет.

Тем самым стохастический процесс по всей видимости способен опровергнуть утверждение «"из ничего не будет ничего”• без информации». Для отбора случайных компонентов, которые таким образом становятся новой информацией, может служить готовность. Однако всегда должен иметься источник случайных событий, из которых можно создавать новую информацию.

Это обстоятельство делит всю область организации, эволюции, развития и обучения на две отдельных сферы, одна из которых - это сфера эпигенеза или эмбриологии, а другая - сфера эволюции и обучения.

Конрад Уоддингтон для центральной области своих интересов, которая традиционно называется эмбриология, предпочитал слово эпигенез. Оно подчеркивает тот факт, что каждый эмбриологический шаг есть акт становления (по-гречески - генезиса), которое должно быть построено на (по-гречески - эпи) непосредственно предшествующем состоянии дел. Характерно, что Уоддингтон с пренебрежением относился к традиционной теории информации, не принимавшей во внимание «новой» информации; которая, по его мнению, создается на каждой стадии эпигенеза. И действительно, согласно традиционной теории, в этом случае новой информации не возникает.

В идеальном случае эпигенез должен напоминать развитие сложной тавтологии (см. Глоссарий), в которой после формулировки аксиом и определений не возникает ничего нового. Теорема Пифагора имплицирована (т. е. уже находится в свернутом виде) . в аксиомах, определениях и постулатах Евклида. Все, что нужно, - это извлечь ее оттуда, что для человеческих существ предполагает знание последовательности шагов, которые нужно выполнить. Этот последний вид информации становится необходим, только если Евклидова тавтология моделируется словами и символами, последовательно организованными на бумаге или во времени. В идеальной же тавтологии нет ни времени, ни извлечения, ни доказательств. Все уже находится там, однако, разумеется, не в смысле пространственной локализации.

В противоположности с эпигенезом и тавтологией, которые создают миры копий-репликантов, существует целый мир творчества, искусства, обучения и эволюции, в котором непрерывно текущие процессы изменений питаются случайностями. Сущность эпигенеза - это предсказуемое повторение, сущность обучения и эволюции - исследование и изменение.

При передаче культуры люди всегда пытаются реплицировать, передавать следующему поколению навыки и ценности родителей. Но эта попытка неизбежно оказывается неудачной, поскольку механизм передачи культуры основан на обучении, а не на ДНК. Процесс передачи культуры - это что-то вроде гибрида или смеси двух сфер. Он должен стремиться к использованию феномена обучения для целей репликации, поскольку то, что есть у родителей, было ими выучено. Если бы потомки каким-то чудом получили ДНК, дающую им навыки родителей, эти навыки были бы другими и, вероятно, не имели бы ценности для жизни.

Отметим, что между двумя этими мирами находится культурный феномен объяснения, т. е. отображение (тapping) незнакомой последовательности событий на тавтологию.
Наконец, следует отметить, что на более глубоком уровне сферы эпигенеза и эволюции являются типичными представителями парных парадигм второго начала термодинамики:
(1) вероятностная работа случайности всегда съедает порядок, паттерн и негативную энтропию, однако
(2) для создания нового порядка необходима работа случайности и изобилие незарезервированных для какой-либо конкретной цели альтернатив (т. е. энтропии).
Именно в случайном организмы находят новые мутации, и именно там стохастическое обучение отбирает свои решения. Эволюция ведет к кульминации: к экологическому насыщению всех возможностей дифференциации. Обучение ведет к переполнению разума. Посредством возвращения к необученному, массово производимому яйцу существующие виды вновь и вновь очищают свои банки памяти ради готовности к новому.

Язык постоянно утверждает при помощи синтаксиса подлежащего и сказуемого (субъекта и предиката), что «вещи» каким-то образом «имеют» качества и признаки. Более точный способ выражаться настаивал бы, что «вещи» порождаются, кажутся отдельными от других «вещей» И становятся «реальными» посредством их внутренних отношений и их поведения в отношениях с другими вещами и с говорящим.

Необходимо совершенно ясно понимать ту всеобщую истину, что чем бы ни были «вещи» в своем плероматическом мире вещей, они могут войти в мир коммуникации и смысла только посредством своих имен, своих качеств и своих признаков (т. е. посредством сообщений о своих внутренних и внешних отношениях и взаимодействиях).

Понятия «стабильность» и «изменения» описывают части наших описаний
При дальнейшем изложении большая смысловая нагрузка ляжет на слово стабильный, а также на слово изменения. Поэтому будет благоразумным исследовать эти слава сейчас, на подготовительной стадии нашей задачи. Какие ловушки содержат или скрывают эти слова?

Случай 1. Различие

Самым простым, однако самым глубоким примером служит тот факт, что для создания различия требуется по меньшей мере две каких-то вещи.• Для создания сведений о различи (т. е. информации) должны иметься две сущности (реальных или воображаемых) такого рода, что различие между ними внутренне присуще их взаимоотношениям. А вся ситуация должна бы такой, чтобы сведения об их различии могли репрезентироваться в форме различия внутри некоторой сущности, обрабатывающей информацию, например мозга или, возможно, компьютера.

Существует глубокий и не имеющий ответа вопрос о природе этих "по крайней мере двух» вещей, порождающих между собой различие, которое может стать информацией в силу небезразличности этого различия для некоторой другой сущности. Ясно, что каждая из этих вещей сама по себе для разума и восприятия есть не-сущность, не-существование, которое не отличается от бытия и не отличается от небытия. Непознаваемая кантовская Ding аn sich, звук хлопка одной ладони.

Таким образом, «материалом» восприятия служит пара значений некоторой переменной, представленных через временной интервал органу восприятия, чей отклик зависит от соотношений значений членов пары. (Вопрос природы различия будет обсуждаться подробнее в Главе 4, критерий 2.)

Феномен муара иллюстрирует три принципа: во-первых, любые два паттерна могут при соответствующем комбинировании породить третий. Во-вторых, любые два из этих трех паттернов могут служить основой для описания третьего. В-третьих, эти феномены предлагают подход ко всей проблеме определения смысла слова паттерн. Не носим ли мы с собой (подобно звуколокатору слепого) образцы закономерностей различных видов, по которым мы можем оценивать информацию (т. е. сведения об упорядоченных различиях), приходящую к нам извне? Не используем ли мы, например, нашу привычку к так называемой «зависимости» для проверки характеристик других людей?

Не имеют ли животные (и даже растения) таких характеристик, благодаря которым свойства данной экологической ниши проверяются при помощи чего-то наподобие феномена муара?

Дальнейшие вопросы возникают в связи с природой эстетического опыта. Поэзия, танец, музыка и другие ритмические жанры, несомненно, очень архаичны и, вероятно, древнее прозы. Более того, для архаического поведения и восприятия характерна постоянная модуляция ритма. Таким образом, поэзия или музыка содержат материал, который любой воспринимающий организм, имеющий память глубиной в несколько секунд, может обработать при помощи совмещающего сравнения.

Возможно ли, что повсеместно распространенные художественные, поэтические и музыкальные формы как-то связаны с муаром? Если это так, то рассмотрение феномена муара может помочь нам понять глубинную структуру индивидуального разума. В терминах определения феномена «объяснения», предлагаемого далее в Разделе 9, можно сказать, что формальная математика или «логика» муара может предоставить подходящую тавтологию, на которую можно отобразить эстетические феномены.

Вспомним случай бинокулярного зрения. Я сравнил то, что можно увидеть одним глазом, с тем, что можно увидеть двумя глазами, и отметил, что в этом сравнении метод зрения двумя Глазами обладает дополнительным измерением, называемым глубина. Однако способ зрения двумя глазами сам по себе есть акт сравнения. Другими словами, эта глава была последовательностью сравнительных исследований сравнительного метода. Раздел, касающийся бинокулярного зрения (Раздел 2), был сравнительным исследованием одного из методов сравнения, а раздел, касающийся выслеживания Плутона (Раздел 3), был еще одним сравнительным исследованием сравнительного метода. Таким образом, вся глава, в которой подобные примеры идут один за другим, становится витриной, предлагающей читателю достичь прозрения посредством сравнения примеров между собой.

И наконец, все это сравнение сравнений было выстроено ради подготовки автора и читателя к размышлениям о проблемах Природного разума. Там мы снова встретимся с творческим сравнением. Платоновский тезис данной книги состоит в том, что эпистемология - это неделимая интегрированная мета-наука, предмет которой есть мир эволюции, мышления, адаптации, эмбриологии и генетики. Это есть наука о разуме в самом широком смысле слова .

Сравнение этих феноменов (сравнение мышления с эволюцией и эпигенеза с ними обоими) есть исследовательский метод науки, называемой «эпистемология».

В данной главе я попытаюсь создать список критериев такого рода, что если некая совокупность феноменов или некая система удовлетворяет всем перечисленным критериям, то нам следует без колебаний сказать, что эта совокупность есть разум. Также следует ожидать, что если я намереваюсь понять эту совокупность, мне понадобятся виды объяснений, отличные от тех, которых бы оказалось достаточно для объяснения характеристик ее меньших частей.

Этот список - краеугольный камень всей книги. Нет сомнений, что можно привести другие критерии и даже заменить или изменить предлагаемый здесь список. Возможно, Законы формы Спенсер-Брауна (Spencer-Brown, 1969) или Теория катастроф Рене Тома (Thom) могут привести к глубокой перестройке оснований математики и эпистемологии. Вопрос - выстоять или пасть этой книге - связан не с конкретным содержанием моего списка, а с самой правомерностью той идеи, что возможно подобное структурирование эпистемологии, эволюции и эпигенеза. Я полагаю, что решение проблемы разум/тело лежит в направлении, аналогичном обозначенному здесь.

Список критериев разума, которые сообща делают возможным решение проблемы разум/тело, должен дать читателю предварительное представление о моих намерениях.
Разум есть совокупность взаимодействующих частей или компонентов.
Взаимодействие между частями разума инициируется различием. Различие есть невещественный феномен, не имеющий пространственной или временной локализации; различие связано скорее с негэнтропией и энтропией, нежели с энергией.

Ментальный процесс требует сопутствующей энергии.
Ментальный процесс требует циркулярных - или еще более сложных - детерминирующих (каузальных) цепей.

В ходе ментального процесса результаты воздействия различий следует рассматривать как трансформанты (т. е. закодированные версии) предшествующих событий. Правила таких трансформаций должны быть сравнительно стабильны (т. е. более стабильны, нежели трансформируемое содержимое), однако и сами правила могут подвергаться трансформациям.

Описание и классификация этих процессов трансформации вскрывает иерархию логических типов, внутренне присущую феномену.

Я постараюсь доказать, что феномены, которые мы называем мышление, эволюция, экология, жизнь, обучение и т. п., встречаются только в системах, удовлетворяющих этим критериям.

Я уже приводил две важные группы данных, иллюстрирующих природу ментального процесса. В Главе 2 читатель получил что-то вроде дидактических наставлений в правильном мышлении. В Главе 3 он получил наводящие соображения по поводу способов объединения мыслей. Это - начало изучения мышления о мышлении.

Теперь мы переходим к использованию этих критериев для отделения феноменов мышления от гораздо более простых феноменов, называемых события материального мира.

Критерий 1. Разум есть совокупность взаимодействующих частей или компонентов
Во многих случаях некоторые части такой совокупности сами могут удовлетворять всем приведенным критериям. В этом случае их также следует рассматривать как разумы или подразумы. Однако всегда найдется такой (низкий) уровень разделения, при котором результирующие части, рассматриваемые по отдельности, будут лишены сложности, необходимой для выполнения критериев наличия разума.

Одним словом, я не верю, что отдельные субатомные частицы наделены «разумом» в моем смысле, поскольку считаю, что ментальный процесс - это всегда последовательность взаимодействий между частями. Объяснение ментального феномена всегда должно опираться на организацию и взаимодействие множества частей.

В данном вопросе я предпочитаю следовать Ламарку, который, формулируя постулаты научной сравнительной психологии, установил правило, согласно которому организму нельзя приписывать никаких ментальных функций, для которых сложность его нервной системы недостаточна.

Другими словами, представленная здесь теория разума - холистическая. Подобно любому серьезному холизму, она основана на предпосылке дифференциации и взаимодействия частей.

Критерий 2. Взаимодействие между частями разума инициируется различием

Системы, состоящие из многочисленных частей, простираются от галактик до песчаных дюн и игрушечных паровозиков. Однако я далек от утверждения, что все они разумны, содержат разумы либо участвуют в ментальных процессах. Игрушечный паровозик может стать частью ментальной системы, включающей ребенка, играющего с ним, а галактика может стать частью ментальной системы, включающей астронома и его телескоп. Однако эти объекты не становятся мыслящими подсистемами этих б6льших разумов. Критерии полезны только в совокупности.

Нам предстоит рассмотреть природу отношений между частями. Как взаимодействуют части для создания ментального процесса?

Мы встретимся с очень отчетливым. отличием между способом описания обычного материального мира (юнговской Плеромы) и способом, которым мы вынуждены описывать разум. Это отличие состоит в следующем: в материальном мире мы обычно можем сказать, что «причиной» события послужила некоторая сила или импульс со стороны одной части материальной системы, воздействовавший на другую ее часть. Одна часть подействовала на другую часть. Напротив, в мире идей для этого требуется взаимоотношение (либо между двумя частями, либо между частью в момент t1 и той же частью в момент t2), активизирующее некоторый третий компонент, который можно назвать приемником. Приемник (например, концевой орган восприятия) реагирует именно на различие или изменение.

В юнговской Плероме нет ни различий, ни разграничений.
Не-ментальный характер описания этой сферы проявляется в том, что различие между двумя частями никогда не требуется привлекать для объяснения реакции третьей.

Любопытно отметить, насколько в неорганическом мире редки случаи, когда некоторое А реагирует на различие между некоторым B и некоторым С. Лучший пример, который я могу придумать, - автомобиль, наезжающий на кочку на дороге. Этот пример довольно близок к нашему вербальному определению того, что происходит в разуме при процессах восприятия. Вне автомобиля находятся две составные части различия: уровень дороги и уровень верхушки кочки. Автомобиль приближается со своей кинетической энергией и подпрыгивает в воздух под ударным воздействием различия, используя для этой реакции свою собственную энергию. Этот пример имеет ряд особенностей. близко напоминающих то, что происходит в органе восприятия при получении единицы информации или реакции на нее.

Чувство осязания - самый примитивный и простой вид восприятия, который хорошо иллюстрирует понятие сенсорной информации. В ходе лекции я обычно делаю на поверхности доски жирную меловую точку, слегка раздавливая мел для достижения эффекта толщины. Теперь на доске есть нечто, довольно похожее на кочку на дороге. Если я опускаю свой кончик пальца, тактильную зону, вертикально на белое пятно, я его не почувствую. Но если я перемещаю палец поперек пятна, различие уровней очень заметно. Я точно знаю, где находится край пятна, насколько он крут и т. д. (Здесь подразумевается, что я обладаю правильными представлениями относительно расположения и чувствительности моего кончика пальца, для чего нужны многие дополнительные виды информации.)

Весьма нетривиально, что мы почти никогда не осознаем тенденции изменения нашего состояния. Существует квазинаучная басня, что если вы заставите лягушку спокойно сидеть в кастрюле холодной воды, а затем будете очень медленно и плавно поднимать температуру воды так, чтобы не возникло момента, обозначенного как момент для прыжка, лягушка никогда не выпрыгнет. Она сварится . Не сидят ли в такой же кастрюле человеческие особи, изменяющие свою окружающую среду медленно нарастающим загрязнением и отравляющие свой разум медленно деградирующей религией и образованием?

Однако в данный момент я стараюсь выяснить необходимые условия работы разума и ментального процесса. Каковы их ограничения? Именно потому, что разум может получать сведения только о различии, возникает трудность с различением медленного изменения и статичного состояния. С необходимостью существует пороговый градиент, ниже которого градиент не воспринимается.

Различие, будучи по своей природе видом отношений, не имеет локализации во времени или в пространстве. Мы говорим, что белая точка «здесь», «в середине доски», однако различие между точкой и доской не «здесь». Оно не в точке, оно не в доске, оно не в пространстве между доской и мелом. Я бы, возможно, мог отделить мел от доски и послать его в Австралию, однако различие не уничтожится и даже не сдвинется, поскольку у различия нет локализации.

Если я вытру доску, куда денется различие? С одной стороны, различие разупорядочится (рандомизируется) и необратимо исчезнет, как и «Я» исчезну, когда умру. С другой стороны, различие выживет как идея, как часть моей кармы, пока эту книгу читают, пока идеи этой книги продолжают формировать другие идеи, вновь включаемые в другие разумы. Однако эта живучая кармическая информация будет информацией о воображаемой точке на воображаемой доске.

Теперь нам следует рассмотреть, каким образом различия, изученные при обсуждении Критерия 2, и порожденные ими цепи различий-следствий становятся материалом, из которого создается информация, избыточность, паттерн и т. д. Во-первых, нам следует заметить, что любые объекты, события или различия в так называемом «внешнем мире» могут стать источником информации при том условии, что они включены в контур с соответствующей сетью податливого материала, в котором они смогут вызвать изменения. В этом смысле все что угодно - солнечное затмение, отпечаток лошадиной подковы, форма листа, глазок пера павлина - может быть включено в разум, если только способно инициировать эстафету таких следственных цепей.

Нам предстоит выработать предельно широкую формулировку знаменитого положения Коржибского, который заявил, что карта - это отнюдь не территория. Рассматривая вопрос в нашей нынешней широкой перспективе, мы можем считать карту некоторым видом реакции, которая подытоживает различия и организует сведения о различиях, имеющихся на «территории». Карта Коржибского - это удобная метафора, которая принесла много пользы, однако в предельно простой форме это утверждение гласит, что следствие - это не причина.

Этот факт различия между следствием и причиной, когда оба они включены в соответствующую податливую систему, и есть основополагающее Условие того, что можно назвать трансформация или кодирование.

Некоторая закономерность отношений между следствием и причиной, разумеется, предполагается. Без этого никакой разум не смог бы догадаться о причине по следствию. Допустив существование такой закономерности, мы можем заняться классификацией различных видов отношений между следствием и причиной. Позднее эта классификация охватит очень сложные случаи, когда мы встретимся со сложными совокупностями информации, которые можно называть паттерны, последовательности действий и т.п.

Для введения абстрактных положений рассмотрим случай очень простых отношений между двумя организмами, в которых организм А издает какой-то звук или принимает позу, из которых организм в может узнать о состоянии А нечто, имеющее отношение к существованию В. Это может быть угроза, сексуальное предложение, знак покровительства или указание на членство в одном виде. Я уже говорил при обсуждении кодирования (Критерий 5), что ни одно сообщение ни при каких обстоятельствах не есть то, продуктом чего оно (сообщение) является. Всегда имеется отчасти предсказуемое и потому довольно закономерное отношение между сообщением и тем, на что оно указывает (его референтом). Разумеется, это отношение никогда не бывает непосредственным или простым. Поэтому, чтобы В мог иметь дело с сигналами А, абсолютно необходимо, чтобы В знал значение этих сигналов. Таким образом возникает другой класс информации, который В должен усвоить. Он говорит В о кодировке сообщений или сигналов, приходящих от А. Сообщения из этого класса будут относиться не к А или В, а к кодировке сообщений. Они будут иметь другой логический тип. Я стану называть их мета-сообщениями.

Как бы то ни было, имеется очень глубокое различие между серьезной попыткой изменить характерологическое состояние организма и попыткой изменить частные действия организма. Последнее сравнительно просто, первое весьма трудно. Изменить парадигму так же трудно, ,как и изменить эпистемологию, поскольку эти изменения имеют сходную при роду. Заинтересованный читатель может найти детальное исследование необходимых условий характерологических изменений у преступников в книге Чарльза Хэмпден- Тёрнера Несумасшедший дом (Hampden-Turner, 1976). Кажется, что самым первым условием такого глубокого обучения должно быть то, что частное действие, за которое заключенный наказан помещением в тюрьму, не должно стоять в центре внимания обучения.

Третья концепция из того класса, который часто неправильно пони мается по причине ошибочной логической типизации, - это «игра». Конкретные действия, которые в данной последовательности действий имеют игровой смысл, могут, разумеется, у данного человека или животного встречаться и в других видах последовательностей. Для «игры» же характерно то, что это есть имя контекста, в котором компонентные действия имеют другой вид взаимосвязей и организации, нежели они имели бы вне игры. Может быть даже так, что суть игры заключается в частичном отрицании того смысла, который действия имели бы в других ситуациях. Именно произошедшее двадцать лет назад открытие того, что животные распознают игру, привело меня к осознанию, что животные (в том конкретном случае это были речные выдры) классифицируют свои типы поведенческих обменов. А потому они подвержены такому виду патологии, который можно вызвать у павловской собаки, когда ее наказывают за неспособность распознать изменение контекста, или у преступника, которого заставляют страдать за конкретное действие, хотя он должен был бы страдать за свой способ организации действий. От игр речных выдр я перешел к изучению аналогичной классификации поведения у человеческих существ, что в конечном счете привело к идее, что определенные симптомы патологического состояния, называемого шизофрения, фактически оказываются результатом вовлеченности в ситуацию с запутанной логической типизацией. Мы назвали это явление двойное послание (double bind).

Чтобы завершить эту главу, я хочу упомянуть некоторые потенциальные возможности разумов, выказывающих эти шесть критериев. Во-первых, имеется две характеристики разума, которые следует упомянуть вместе. Они возможны благодаря приведенным критериям. Эти две тесно связанные характеристики - автономия и смерть.

Автономия, что буквально значит управление собой (от греческого autos - собственная личность и notos - закон), обеспечивается благодаря рекурсивной структуре системы. Можно спорить, может ли простая машина с регулятором управлять или самоуправляться, однако вообразите дополнительные петли передачи информации и управляющих воздействий, добавленные поверх простого контура. Каково будет содержание сообщений, передаваемых по этим петлям? Ответ, разумеется, следующий: эти петли будут переносить сообщения относительно поведения системы в целом. В известном смысле, уже исходный простой контур содержит такую информацию («машина идет слишком быстро», «машина идет слишком медленно»), однако более высокий уровень будет переносить информацию наподобие следующей: «коррекция того, что «машина идет слишком быстро», идет недостаточно быстро» или «коррекция того, что «машина идет слишком быстро», чрезмерна». Тем самым сообщения становятся сообщениями относительно предшествующего более низкого уровня. Отсюда уже рукой подать до автономии.

Что касается смерти, то ее возможность следует, во-первых, из Критерия 1, гласящего, что сущность должна состоять из многочисленных частей. В смерти эти части разъединяются или разупорядочиваются. Однако возможность смерти возникает также из Критерия 4. Смерть - это разрыв контуров, а затем и разрушение автономии.

В дополнение к этим двум весьма глубоким характеристикам система того типа, который я называю разум, в качестве одного из видов самокоррекции способна стремиться к цели и совершать выбор. Она способна или на стабильное состояние, или на разгон и выход из-под контроля, или на некоторую их комбинацию. Она находится под воздействием «карт», а не «территории», а потому к ней применимо то общее положение, что принятая ей информация никогда ничего не докажет об окружающем мире или о ней самой. Как я указывал в Главе 2, наука никогда ничего не доказывает.

В разуме нет вещей, свиней, людей, жаб-повитух и т. п., а есть только идеи (т. е. сведения о различии), информация о «вещах» В кавычках, всегда в кавычках. Аналогично, разум не содержит ни времени, ни пространства, а только идеи «времени» и «пространства». Из этого следует, что границы индивидуума, если они вообще реальны, будут не пространственными границами, а чем-то вроде кругов, изображающих множества в диаграммах теории множеств или пузырей, выходящих изо ртов персонажей комиксов.

Если вы, например, хотите поговорить о «гордости», вы должны говорить о двух людях или двух группах и том. что происходит между ними. Скажем, А является объектом восхищения В, но восхищение В обусловлено и может обратиться в презрение и т. д. Далее вы можете определить конкретные виды гордости ссылкой на конкретные паттерны взаимодействия.

То же верно для «зависимости», «смелости», «пассивно-агрессивного поведения», «фатализма» и т. п. Все характерологические прилагательные следует редуцировать или расширить так, чтобы их определения были производными от паттернов взаимообмена. т. е. от комбинаций двойных описаний.

Как бинокулярное зрение создает возможность появления информации нового порядка (уровня) относительно глубины, так и (сознательное или бессознательное) понимание поведения через отношения дает новый логический тип обучения. В книге Шаги в направлении экологии разума (Ваtеsоn, 1972) я назвал это Обучением-II, или вторичным обучением (dеutеrо-lеаrning)

мммммммОднако даже в рядах профессиональных биологов еще есть практикующие тотемисты. Когда вы присутствуете на лекции профессора Конрада Лоренца, вы понимаете, что делали древние пещерные люди периода Ориньяка , когда рисовали живых, движущихся северных оленей и мамонтов на стенах и потолке своих пещер. Поза, экспрессивные движения и кинестетика Лоренца постоянно изменяются в соответствии с природой животного. о котором он говорит. Сейчас он гусь. Несколько минут спустя - рыбка-циклида и т. д. Он подходит к доске и быстро рисует существо, например собаку, колеблющуюся между нападением и бегством. Затем следует мгновенная работа тряпки и мела, изменение загривка и угла" хвоста - и собака уже явно собирается нападать.

Он прочел курс лекций на Гавайях и посвятил последнюю из них проблемам философии науки. Когда он говорил об эйнштейновской вселенной, казалось, что его тело слегка скручивается и перекашивается в эмпатии с этой абстракцией.

Это необъяснимо, но подобно человеку периода Ориньяка он неспособен нарисовать человеческую фигуру. Попытки и того, и другого могут создавать только что-то вроде пиктограмм. Воззрения тотемизма на «Я» нельзя передать зрительными средствами.

Эмпатия Лоренца с животными дает ему почти нечестное преимущество над другими зоологами. Он способен, что и делает многое узнавать из сравнения (сознательного или бессознательного) действий животного с тем, что почувствовал бы при аналогичных действиях он сам. (Многие психиатры используют тот же прием, чтобы понять мысли и чувства своих пациентов.) Два несходных описания всегда лучше одного.

В целом можно сказать, что эволюционные и соматические изменения (включая обучение и мышление) имеют фундаментальное сходство. Те и другие имеют стохастическую природу, хотя, несомненно, идеи (директивы, описательные утверждения и т. д.), на основе которых работает каждый из процессов, имеют совершенно другие логические типы, нежели идеи другого процесса.

Именно эта путаница в логической типизации привела к большой неразберихе и доходящим до абсурда спорам вокруг таких вопросов, как «наследование приобретенных характеристик» и законность привлечения «разума» в качестве объяснительного принципа.

Вопрос имеет любопытную историю. В прежние времена предположение, что эволюция может иметь случайный компонент, для многих было непереносимым. Это шло против всего, что было известно об адаптации и цели, и против любой веры в творца, наделенного ментальными характеристиками. Критика Сэмюэлем Батлером Происхождения видов в сущности была обвинением Дарвина в исключении разума из числа значимых объяснительных принципов. Батлеру хотелось видеть где-то в системе неслучайно работающий разум, а потому он предпочел теории Ламарка теориям Дарвина .

--Однако оказалось, что подобные критики в точности ошиблись в своем выборе поправок, предлагаемых для теории Дарвина. Сегодня мы считаем мышление и обучение (а возможно, и соматические изменения) стохастическими. Мы поправим мыслителей XIX в. не добавкой нестохастического разума к эволюционному процессу, а предположением, что мышление и эволюция схожи своей стохастичностью. И мышление, и эволюция это ментальные процессы в смысле критериев, предложенных в Главе 4.

9. Сравнение и комбинирование двух стохастических систем

В этом разделе я попытаюсь уточнить описание двух стохастических систем, исследовать функции каждой из них, и, наконец, исследовать характер б6льшей совокупной эволюционной системы, порождаемой комбинированием двух подсистем.

Каждая подсистема имеет два компонента (как это подразумевает слово стохастический, см. Глоссарий): случайный компонент и процесс отбора, работающий над продуктами случайного компонента.

В той стохастической системе, которая стояла в центре внимания дарвинистов, случайным компонентом служат генетические изменения, возникающие либо в результате мутации, либо благодаря перетасовыванию генов между членами популяции. Я полагаю, что мутации нечувствительны ни к требованиям окружающей среды, ни к внутреннему стрессу организма. Я, однако, полагаю, что механизм отбора, работающий над случайными вариациями организмов, будет включать как внутренний стресс каждого из существ, так (позднее) и обстоятельства окружающей среды, которые воздействуют на существо.

Во-первых, важно отметить, что, то, что я в Главе 1 назвал «платонизм», сегодня становится возможным благодаря аргументации, почти полностью противоположной той, которую может предпочесть дуалистическая теология. Параллелизм между биологической эволюцией и разумом создается не постулированием наличия Конструктора или Изобретателя, прячущегося в механизме эволюционного процесса, а, напротив, постулированием стохастичности мышления. Критики Дарвина XIX в. (особо отметим Сэмюэля Батлера) хотели привнести в биосферу так называемый «разум» (т. е. сверхъестественную энтелехию). Сегодня я бы подчеркнул, что творческая мысль всегда должна содержать случайный компонент. Исследование, т. е. продвижение ментального процесса ценой бесчисленных проб и ошибок, может достичь нового только вступая на случайно выбранные пути, некоторые из которых после опробования каким-то образом отбираются для чего-то наподобие выживания.

Если мы согласимся, что творческое мышление фундаментально стохастично, то некоторые аспекты человеческого ментального процесса наводят на мысль об аналогии. Мы ищем возможность так разделить мыслительный процесс на две части, что обе половины будут стохастичны, однако будут различаться тем, что случайный компонент одной половины будет цифровым, а случайный компонент другой половины - аналоговым.

Простейшим подходом к этой проблеме будет рассмотрение процесса отбора, направляющего и ограничивающего выходной продукт. Нам знакомы два главных метода проверки мыслей или идей.
Первый - это проверка на согласованность: имеет ли новая идея смысл в терминах того, что уже знают или во что верят? Соглашаясь с тем, что есть много видов смысла, а также с тем, что логика, как мы видели, плохо моделирует работу мироздания, все же верно, что некоторый вид непротиворечивости и согласованности - строгой или воображаемой - есть первое требование мыслителя к идеям, возникающим в разуме. И наоборот, возникновение новых идей почти полностью (возможно, не до конца) зависит от перетасовывания и рекомбинирования уже имеющихся идей.

В Главе 3 читателю было предложено поразмышлять над разнородной группой случаев, иллюстрирующих почти банальную мысль, что два описания лучше одного. Эта последовательность случаев завершилась описанием того, как я понимаю объяснение. Я утверждал, что по крайней мере один из видов объяснения состоит в дополнении описания процесса или набора феноменов абстрактной тавтологией, на которую можно отобразить это описание. Далее, либо могут существовать другие виды объяснений, либо может быть так, что все объяснения в конечном счете сводятся к чему-то, похожему на мое определение.

Мозг, несомненно, не содержит материальных объектов помимо его собственных каналов и узлов прохождения импульсов, а также его собственных метаболических ресурсов, причем все эти материальные средства никогда не попадают в нарративы разума. Можно думать о свиньях или кокосах, однако в мозгу не будет ни свиней, ни кокосов. В разуме нет даже нейронов, а есть только идеи свиней и кокосов. Поэтому всегда имеется известная комплиментарность между разумом и предметами его вычислений. Процесс кодирования или репрезентирования, заменяющий вещи идеями (скажем, идеями свиней или кокосов), уже предполагает огромный разрыв логических типов. Имя - это отнюдь не поименованная вещь, а идея свиньи - отнюдь не свинья.

Даже если мы думаем о некоторых б6льших петлевых системах, простирающихся за пределы кожи, и называем эти системы разум, включая, например, в этот разум человека, его топор, дерево, которое он рубит, и заруб на боку дерева , даже если рассматривать все это как единую систему циркуляционных контуров, удовлетворяющую критериям разума, предложенным в Главе 4, даже в этом случае в разуме нет ни дерева, ни человека, ни топора. Все эти «объекты» представлены в б6льшем разуме только в форме образов и сообщений о самих себе. Можно сказать, что они высказываются о себе или собственных характеристиках.

Непрерывно протекающее обучение стрельбе из дробовика с необходимостью разрывно, поскольку информацию о самом себе (т. е. информацию, требуемую для градуировки) можно собрать только после выстрела. И действительно, выстрел из ружья так соотносится с умением обращаться с таковым, как курица соотносится с яйцом. Знаменитую шутку Самюэля Батлера, что курица есть средство, с помощью которого одно яйцо создает другое, следует поправить, сказав, что последующий успех курицы в выведении потомства служит проверкой, было ли то яйцо, из которого она вылупилась, действительно хорошим яйцом. Если фазан падает, с ружьем правильно обращались, а человек был хорошо отградуирован.

Такое видение делает процесс обучения обращению с ружьем с необходимостью разрывным. Обучение может происходить только дискретными приращениями в последовательные моменты выстрелов.
Аналогично, и система термостатического управления температурой дома, и система правоприменения с необходимостью разрывны по причинам, связанным со временем. Если какое-либо событие зависит от некоторой характеристики многоэлементной выборки событий другого рода, то для накопления этой выборки должно протечь время. Это протекшее время будет пунктуировать зависимое событие и порождать разрывность. Однако, разумеется, в мире чисто физической причинности таких «выборок» быть не может. Выборки - это артефакты описания, порождения разума. Они придают форму ментальному процессу.

Мир смысла, организации и коммуникации нельзя представить без разрывности, без пороговых значений. Если органы восприятия могут получать только сведения о различии, если нейроны либо возбуждаются, либо не возбуждаются, то пороговые значения с необходимость становятся характерной чертой того способа, которым достигается единство живого и разумного мира.

Конечно, светотень - вещь неплохая, однако Уильям Блейк твердо сказал нам, что мудрые люди видят линии очертаний, а потому их прочерчивают.

О Т Е Ц: После пятидесяти лет работы с этими идеями мне мало-помалу стало ясно, что без тумана в голове можно обойтись. Я всегда ненавидел туман в голове и всегда считал его необходимым условием религии. Однако начинает казаться, что это не так.

Д О Ч Ь: Ага, так книга об этом?
ОТЕЦ: Видишь ли, нам проповедуют веру и покорность. Но мне хотелось ясности. Ты можешь сказать, что вера и покорность необходимы для поддержания поисков ясности. Но я пытался избежать веры такого рода, которая тщательно скрывает бреши в ясности.

Д О Ч Ь: Понимаю.
О Т Е Ц: На моем пути были поворотные пункты. Один случился тогда, когда я увидел, что фрэзеровская идея магии стоит вверх ногами или вывернута наизнанку. Ты знаешь, что согласно традиционному взгляду религия развилась из магии, однако я думаю, что было наоборот, т. е. магия - это что-то вроде выродившейся религии.

ДОЧЬ: Так во что же ты не веришь?
О Т Е Ц: Ну, например, я не верю, что исходной целью танца дождя было заставить дождь пойти. Я подозреваю, что это - вырожденческое ложное представление о значительно более глубокой религиозной потребности: подтвердить свое членство в том, что можно назвать экологической тавтологией, в вечных истинах жизни и окружающей среды. Всегда имеется тенденция, почти потребность к вульгаризации религии, к превращению ее в развлечение, политику, магию или орудие власти».

Д О Ч Ь: А экстрасенсорное восприятие? А материализация духов?
А внетелесный опыт? А спиритизм?
ОТЕЦ: Все это - симптомы, ошибочные, хотя и изобретательные попытки спастись от грубого материализма, ставшего невыносимым. Чудо - это уловка материалиста по спасению от своего материализма.

Д О Ч Ь: А спастись нельзя? Я не понимаю.
О Т Е Ц: Естественно. Видишь ли, в действительности, магия - это что-то вроде псевдонауки. Подобно прикладной науке, она всегда сулит возможность господства. Поэтому ты не можешь спастись от этого образа мысли при помощи схем, в которые этот образ мысли встроен изначально.

Д О Ч Ь: А как же спастись?
ОТЕЦ: Ответом на грубый материализм служат не чудеса, а красота или, разумеется, уродство. Небольшой фрагмент симфонии Бетховена, вариация Голдберга, какой-либо организм, скажем, кошка или кактус, двадцать девятый сонет или морские змеи Старого Морехода. Если помнишь, он благословил их, сам того не зная», и тогда Альбатрос упал с его шеи в море.

ДОЧЬ: Но эту книгу написал не ты. Д должен был бы. Книгу про Альбатроса и Симфонию.
О Т Е Ц: Действительно. Но я не мог этого сделать. Сначала нужно было написать эту. Теперь же, после всех разговоров о разуме, тавтологии, имманентных различиях и прочем, я начинаю чувствовать, что готов к симфониям и альбатросам ...

ДОЧЬ: Продолжай.
ОТЕЦ: Видишь ли, невозможно отобразить вопрос красоты-и-уродства на плоский лист бумаги. Конечно, рисунок может быть красив и на плоском листе бумаги, но я говорю не об этом. Вопрос в том, на какую поверхность следует отобразить теорию эстетики. Если ты. задашь мне этот вопрос сегодня, я могу попытаться ответить. Но два года назад, когда эта книга еще не была написана, я не стал бы этого делать.

Д О Ч Ь: Ну хорошо. Так что бы ты ответил сегодня?
О Т Е Ц: А еще в этой книге я не касался сознания, разве что раз или два. Сознание и эстетика - вот великие вопросы, оставшиеся незатронутыми.

Д О Ч Ь: Но в библиотеках целые залы полны книгами об этих «незатронутых» вопросах.
О Т Е Ц: Нет, нет. Не затронут вопрос: на какой вид поверхности следует отображать «эстетику» и «сознание»?

Д О Ч Ь: Я не понимаю.
О Т Е Ц: Я имею в виду примерно следующее: либо и «сознание», И «эстетика» (что бы ни значили эти слова) являются характеристиками, присутствующими во всех разумах (как таковые• определены в данной книге), либо они - побочный продукт, позднейшее галлюцинаторное создание таких разумов. В любом случае, именно первичное определение разума должно дать пристанище теориям эстетики и сознания. Следующий шаг должен быть отображен именно на это первичное определение. Как терминология для работы с красотой и уродством, так и терминология для работы с сознанием должна быть выработана из идей данной книги или подобных им. Или отображена на них. Это так просто.

О Т Е Ц: Давай возьмем «школьные прописные истины», которые я собрал в этой книге, и посмотрим, могут ли они скрывать ответы на вопросы, касающиеся сознания и эстетики. Я уверен, что человек, или поэма, или кувшин ... или пейзаж ...

Д О Ч Ь: Почему бы тебе не сделать список этих твоих «школьных истин»? Тогда мы могли бы проверять идеи «сознания» И «красоты» по пунктам.
О Т Е Ц: ВОТ этот список. Первыми идут шесть критериев разума (см. Главу 4):
1. Разум составлен из частей, которые сами по себе не имеют ментальных свойств. «Разум» внутренне присущ определенному виду организации частей.
2. Части инициируются посредством событий во времени. Статичные различия внешнего мира могут порождать события, если ты движешься относительно них.
З. Сопутствующая энергия. Стимул (представляющий из себя различие) не обязан привносить энергию, однако энергия, обычно метаболического происхождения, есть у респондента.
4. Причины-и-следствия выстраиваются в циркулярные (или более сложные) цепи.
5. Все сообщения кодируются.
6. И наконец, что самое важное, всё происходящее имеет тот или иной логический тип.
Все эти пункты ясно определены и хорошо поддерживают друг друга. Возможно, список избыточен и его можно сократить, но это в данный момент не важно. Помимо этих шести пунктов, есть остальная книга. Она касается различных видов так называемых двойных описаний, простирающихся от бинокулярного зрения до совместного действия «великих» стохастических процессов, а также совместного действия «градуировки» И «обратной связи». Еще это можно назвать «строгость и воображение» или «мысль и действие». Вот и все.

Д О Ч Ь: Ну хорошо. И куда ты присоединишь феномены красоты, уродства и сознания?
О Т Е Ц: И не забудь священное. Это еще один вопрос, оставшийся незатронутым в книге.

Д О Ч Ь: Папа, пожалуйста, не делай так. Когда мы приближаемся к постановке вопроса, ты отпрыгиваешь в сторону. Всегда появляется другой вопрос. Ответь на один вопрос. Всего один.

Распалась связь времен •
На заседании Комитета по политике в области образования, имевшем место 20 июля 1978 г., я заметил, что студенты считают нынешние образовательные процессы «вымоганием денег». Данная записка объясняет эту точку зрения.

Речь идет об устаревании хотя многое, чему сегодня учат в университетах, - новое и современное, мыслительные предпосылки или допущения, на которых основывается все наше преподавание, не просто стары, а устарели. Я имею в виду такие положения, как:

а) картезианский дуализм, разделяющий «разум» и «материю»;
б) странный физикализм тех метафор, которые мы используем для описания и объяснения ментальных феноменов - «мощь», «напряжение», «энергия», «общественные силы» и т.д.;
в) наши антиэстетические подходы, проистекающие из той значимости, которую Бэкон, Локк и Ньютон когда-то давно приписали физическим наукам, т. е. допущение, согласно которому все феномены (включая ментальные) могут и должны изучаться и оцениваться в количественных терминах.

Видение мира, сообща порождаемое подобными идеями, которое становится скрытой и отчасти бессознательной эпистемологией, устарело в трех аспектах:

а) с прагматической точки зрения ясно, что эти предпосылки и их следствия ведут к алчности, неконтролируемому росту, войне, тирании и загрязнению окружающей среды. В этом смысле ложность наших предпосылок демонстрируется ежедневно, и студенты отчасти это осознают;
б) с интеллектуальной точки зрения, эти предпосылки устарели потому, что теория систем, кибернетика, холистическая медицина, экология и гештальт-психология предлагают гораздо лучшие способы понимания мира биологии и поведения, что можно продемонстрировать;
в) в качестве основы для религии подобные предпосылки стали отчетливо неприемлемы(I) и, следовательно, устарели около 100 лет назад. В ходе полемики вокруг дарвиновского эволюционного учения на это ясно указывали такие мыслители, как Сэмюэль Батлер и князь Кропоткин( ). Но еще в XVIII в. Уильям Блейк видел, что философия Локка и Ньютона может порождать только «темные сатанинские фабрики».

Все аспекты нашей цивилизации неизбежно пребывают в состоянии глубокого раскола. В области экономики мы сталкиваемся с двумя гротескными карикатурами на жизнь - с капиталистической и коммунистической. И нам говорят, что мы должны выбрать сторону в борьбе этих двух безобразных идеологий. В области мышления мы разрываемся между крайностями бесчувственности и сильным давлением анти-интеллектуального фанатизма.

Что касается религии, конституционная гарантия «свободы вероисповедания» способствует аналогичной гиперболизации: мы имеем странный, полностью секулярный протестантизм, широкий спектр магических культов и полнейшее религиозное невежество. Отнюдь не случайно, что в тот момент, когда римско-католическая церковь отказывается от использования латыни, подрастающее поколение разучивает песнопения на санскрите!

И вот в этом мире 1978 г. мы пытаемся управлять университетом и поддерживать стандарты «превосходного качества» перед лицом растущего недоверия, вульгарности, безумия, эксплуатации ресурсов, издевательства над людьми и духа быстрой наживы. Среди вопящих голосов алчности, фрустрации, страха и ненависти.

Не удивительно, что Попечительский совет концентрирует внимание на вопросах, которые можно решить на поверхностном уровне, избегая погрузиться в болото экстремизма любого рода. Но я по-прежнему думаю, что от фактов, свидетельствующих о глубоком устаревании, никуда не уйти.

Правило биологической эволюции очевидно: сиюминутные индивидуальные телесные следствия функционирования не могут посягать на генетический код индивидуума. Тем не менее, генофонд популяции подвержен изменению под воздействием естественного отбора, который распознает различия, особенно различия в способности к достижению большей адаптивности. Барьер, запрещающий «ламаркианскую» наследственность, как раз и защищает генетическую систему от слишком быстрых изменений воздействием переменчивых требований окружающей среды.

Однако в культурах, социальных системах и крупных университетах эквивалентного барьера нет. Нововведения необратимо входят в текущую систему без проверки на долговременную жизнеспособность. А необходимые изменения встречают противодействие со стороны ядра консервативных индивидуумов без какой-либо гарантии, что противодействовать нужно именно этим изменениям.

Индивидуальное удобство или неудобство становится единственным критерием для выбора социальных изменений. Фундаментальный контраст логических типов члена и категории игнорируется, что неизбежно приводит к созданию новых сложностей. Страх перед индивидуальной смертью и горем навел на мысль, что было бы «хорошо» уничтожить эпидемические заболевания, и всего через 100 лет профилактической медицины мы получили перенаселение и т. д.

Устаревания нельзя избежать ни простым ускорением изменения структуры, ни простым замедлением функциональных изменений. Ясно, что не целесообразен ни всеобъемлющий консерватизм, ни всеобъемлющий пыл к изменениям. Противостояниe сочетание этих двух привычек разума, вероятно, лучше, любая из привычек по отдельности, однако соперничающие темы печально известны ненужной предсказуемостью своих действий. Решение будет определяться скорее относительной силой» соперников, нежели относительной силой их аргументов.

Развращает не столько «власть», сколько миф о «власти». Метафоре «власти», подобно метафорам «энергии», «напряжения» и прочим квазифизическим метафорам, нельзя доверять, причем: «власть» - одна из самых опасных. Тот, кто возжелал мифической абстракции, всегда ненасытен! Как учителя, мы не должны распространять этот миф.

Мне показалось, что в «Школьнике» я формулирую весьма элементарные идеи относительно эпистемологии (см. Глоссарий), т. е. относительно того, каким образом мы можем что-то знать. В местоимение мы я, разумеется, включал морские звезды, сосновые леса, сегментирующиеся яйца и Сенат США.

А действительно, если идет распознавание паттерна, то как мы это делаем? С помощь взаимодействия неизвестного паттерна с уже известными и рассмотрении неких сигналов этого результата взаимодействия? Путем добавления шума и эволюции паттернов? Как? Какие механизмы обеспечивают тот факт что два паттерна дают больше информации о каждом из паттернов чем один паттерн?

Другими словами, по мере того, как я писал, индивидуальный разум становился для меня отражением крупных и многочисленных частей природного мира вне мыслящего индивидуума.

Несомненно очень многочисленные паттерны определенны именно эээ миром. Намного более многочисленные чем принято считать, полагая что человек венец природы, который полностью независим от природы и является хозяином ее.

Я видел, что организованная материя (а я ничего не знаю о неорганизованной материи, даже если такая и существует) даже при такой простой схеме отношений, какая имеется в паровой машине с центробежным регулятором, разумна и сложна по сравнению с той картиной человеческого духа, которую нам изображает ортодоксальный материализм и значительная часть ортодоксальной религии.

Т.е. Бейтсон намекает на то, что эээ правильной считается идея тот же паттерн, который наиболее просто и как можно больше объясняет -- этакая стратегия выражения монотеистических тенденций человека в знаниях человека о себе. Вопрос: почему возникает именно в научных дисциплинах именно "монотеистическая" концепция объяснения, вместо комплекса паттернов. Тех же паттернов ролевых отношений человека, экономических паттернов, паттернов социальных отношений. Думаю отличия в них какие-то будут имхо это не были бы разные Смыслы.

Феномен переноса иллюстрирует ТО, что компьютер был прав в своем мнении, что мы мыслим рассказами. Аналитик будет растянут или втиснут в прокрустово ложе рассказов пациента о своем детстве. Однако, упомянув психоанализ, я сузил понятие «рассказа». Я предположил, что оно как-то связано с контекстом, ключевой концепцией, которая определена не до конца и потому нуждается в исследовании.

Феномен и само понятие переноса смогло выйти на уровень связующего паттерна, т.е. перейти от непосредственного диалога, к некому процессу и создавать диалог, и что более важнее опыт создания диалога на более высоком логическом уровне. Т.е. с уровня феномена переноса возможно научение процессу диалога, формированию опыта диалога, что в общем случае невозможно на уровне самого диалога или весьма таинственно, когда такое случается на уровне диалога. До введения понятия переноса можно было бы говорить о некоторых чертах личности психотерапевта (как то что важно на уровне диалога), но без понятия переноса без более высокого логического уровня сложно понять как связаны эти самые качества терапевта делающие его способным вносить изменения. В тоже время понятие переноса дает возможность к распознанию паттернов, которыми можно управлять формируя навыки коммуникации (под уровня логического уровня такой концепции как перенос).

При этом «контекст» сцеплен с другим не получившим определения понятием, называемым «смысл». Без контекста слова и действия вообще не имеют смысла. Это верно не только для человеческой словесной коммуникации, но также для любой коммуникации вообще, для всех ментальных процессов, всех разумов, включая те, которые учат актинию расти, а амебу ползать.

Но как можно определить паттерн еще не понимая более высоких уровней. В какой-то степени человек обладает более лучшими механизмами распознания паттернов нежели формальная наука. И один из таких маяков к распознанию паттерна -- смысл. Что такое тогда смысл? как его более точно можно определить?

Если бы потомки каким-то чудом получили ДНК, дающую им навыки родителей, эти навыки были бы другими и, вероятно, не имели бы ценности для жизни
Здесь опять сталкиваемся с тем, ч то паттерн не может быть монотонной величиной, т.к. в данном случае есть некоторое противопоставление формирования навыков если бы это позволялось бы через механизмы ДНК т.к. при формировании в эмбриологии всеже идет формирование новой информации за счет перехода на другие уровни организации информации (от клетки к тканям, от биохимических реакций к функциональному разделению органов). Т.е. скорее всего природе при развитии сложного организма выгодно обучение именно в форме для индивидуального организма т.к. это противопоставляет генетически врожденным факторам другие факторы, что позволяет улучшить выживаемость вида.

Отметим, что между двумя этими мирами находится культурный феномен объяснения, т. е. отображение (тapping) незнакомой последовательности событий на тавтологию.

Т.е. и первоначальный опыт (который назван тавтологией) избыточен именно по этому паттерн может порождать иные паттерны при некотором влиянии случайности. (имеется в виду логическая тавтология). здесь интересно вспомнить эмбриологию, которая и может создавать такую тавтологию, за счет многократного повторения одних и тех же паттернов и сочетаний этих паттернов (заданных ДНК).

т.е. в неком смысле феномен обучения является отголоском уровня более глубинных паттернов нежели паттерны формирования организма с дифференциацией клеток на отдельные органы.

Мне показалось, что в «Школьнике» я формулирую весьма элементарные идеи относительно эпистемологии (см. Глоссарий), т. е. относительно того, каким образом мы можем что-то знать. В местоимение "мы" я, разумеется, включал морские звезды, сосновые леса, сегментирующиеся яйца и Сенат США.

А действительно, если идет распознавание паттерна, то как мы это делаем? С помощь взаимодействия неизвестного паттерна с уже известными и рассмотрении неких сигналов этого результата взаимодействия? Путем добавления шума и эволюции паттернов? Как? Какие механизмы обеспечивают тот факт что два паттерна дают больше информации о каждом из паттернов чем один паттерн?

Смотри здесь:

ЭКСПЕРИМЕНТЫ ПО ОБДУМЫВАНИЮ СОБРАННОГО ЭТНОЛОГИЧЕСКОГО МАТЕРИАЛА*
* Bateson G. Experiments in Thinking about Observed Ethnological Material // Philosophy of Science. 1941. Vol. 8(1).
В сб.
Бейтсон Г. Экология разума.
Избранные статьи по антропологии, психиатрии и эпистемологии /

Контекстуальность и внутренняя релевантность должны быть характерны не только для всего так называемого поведения (тех рассказов, которые проектируются наружу в «действия»), но также и для всех внутренних рассказов, например, для последовательности сборки актинии. Ее эмбриология должна каким-то образом изготовляться из материала рассказов. Стоящий за этим эволюционный процесс на протяжении миллионов поколений, посредством которого актиния, подобно вам и мне, обрела существование, также должен состоять из материала рассказов. Там должна существовать релевантность как внутри каждого шага филогенеза, так и между шагами.

Здесь рассматривается не что иное, как существование связующего паттерна. Т.е. некий один способ (связывающий паттерн) задает многообразие существования. И, в конце концов, если обращаться к некоторым принципам эээ живого, то именно связующий паттерн становиться признаком живого.

Многие могут вспомнить, как нам говорили, что существительное - это «имя лица, места или вещи», а также насколько скучен был грамматический разбор или анализ предложений. Сегодня все это нужно изменить. Детям можно было бы говорить, что существительное - это слово, имеющее определенные отношения со сказуемым. А глагол имеет определенные отношения с существительным, своим подлежащим и т. д. Основой для определений стали бы отношения, и ни один ребенок не запутался бы тогда во фразе «"Идти" - это глагол».

А почему ребенок запутывается в этом предложении. Скорее всего, его учат на основе примеров, не на основе сути явления, а по принципу: “вот «идти» -- это глагол, т.к. он определяет некоторое действие как, например, слова «шагать», «вязать», «слушать»”. Тогда как обучение с помощью связующего паттерна было бы в духе определения, что существительные это то, что имеет некие отношения с глаголами, где существительное это объект с которым происходит/порождает некоторое действие. Т.е. другими словами создается новый(!) паттерн эээ понимания, а не раскрывается исходный. И, конечно же, новый паттерн совсем не то же самое, что исходный паттерн отношений.

Аргументы, приводимые в этой книге, предполагают, что наука есть Способ восприятия, сопровождающийся приданием нашим объектам восприятия так называемого «смысла».

Письмо, которое вы не написали, извинение, которое вы не принесли, еда, которую вы не выставили кошке, - все эти вещи могут стать достаточными и действенными сообщениями поскольку в контексте у нуля может появиться смысл. Контекст же создает именно получатель сообщения.(прим. 1) Способность создавать контекст(прим. 2) - это умение получателя, приобретение которого составляет его половину, ту коэволюцию, которая упомянута выше. Он должен приобрести это умение при помощи обучения или благодаря счастливой мутации, т. е. удачному набегу на область случайного. В известном смысле, получатель должен быть готов к нужной находке, если она вдруг произойдет(прим. 3).

(1) -- Что значит (1)? Значит ли это, что получатель сообщения это не просто некий элемент в смысле не живой природы, которому передается некая информация, но в смысле живой природы получатель сообщения может рассматриваться как достаточно самостоятельный элемент. (как признаки самостоятельности системы получатель сообщения/живой объект, возможно это стремление к самоорганизации)

(2) -- В частности (2) определяет признак получателя сообщения/живого объекта. Что такое эта способность? Что такое способность создавать контекст. Это некоторое эээ узнавание заранее ситуации для контроля будущего, как конкретно охарактеризовать с помощью каких функций/стратегий/умений/структур (2)?

(3) -- В некотором смысле (3) намекает на то что такое (2), но что еще?

Тем самым стохастический процесс по всей видимости способен опровергнуть утверждение «"из ничего не будет ничего”· без информации»(прим. 1). Для отбора случайных компонентов, которые таким образом становятся новой информацией, может служить готовность. Однако всегда должен иметься источник случайных событий, из которых можно создавать новую информацию(прим. 2).

(1),(2) -- Таким образом (1) подтверждает, что живые объекты (более обще можно сказать жизнь) умеют предугадывать то, что произойдет исходя из принципа, что живое способно создавать контекст если оно является живым получателем информации. Однако (2) утверждает, что есть дихотомия или же другими словами способность распознавать информацию должна быть ограничена(?). Или же просто присутствует дихотомия способность распознавать и случайность мира, которая в ходе эволюции жизни оказалась полезной

Конрад Уоддингтон для центральной области своих интересов, которая традиционно называется эмбриология, предпочитал слово эпигенез. Оно подчеркивает тот факт, что каждый эмбриологический шаг есть акт становления (по-гречески - генезиса), которое должно быть построено на (по-гречески - эпи) непосредственно предшествующем состоянии дел. Характерно, что Уоддингтон с пренебрежением относился к традиционной теории информации, не принимавшей во внимание «новой» информации(прим. 1); которая, по его мнению, создается на каждой стадии эпигенеза. И действительно, согласно традиционной теории, в этом случае новой информации не возникает.

(1) – что такое (1)? Замечу для создания (1) необходимо знание некоторых шагов, как строить тавтологию на основе базового знания. Т.е. интересно как определяется та информация, которая приводит к созданию (1) и тавтологии в общем смысле. Можно ли назвать, что свойство живого и есть возможность построения тавтологий. Очень хочется сказать, что некоторая сложность объекта делает его живым. И эта сложность ничто иное как возможность действовать как живое. Также очень хочется сказать, что при построении (1) задействована возможность получения сообщения извне. Если так рассматривать живое, то хочется задаться вопросом, что если некая живая эээ минимальная единица обладает свойством получения информации и она в дальнейшем участвует в построении (1) и тавтологии, то (!) как определяются границы роста тавтологии? И человек и вообще некое существо, которому приписано умереть – это какая часть живого?

…В идеальной же тавтологии нет ни времени, ни извлечения, ни доказательств….

Какова должна быть материя, чтобы воплощать в живом идеальную тавтологий? Т.е. очень хочется приписать матери свойства сверх разума, бога, но может быть все проще, просто в море хауса, очень малая часть эээ живое и тогда баланс между живым и неживым именно в том, что живое может получать сообщение в тоже время неживое способно создавать это сообщение (за счет большего количества неупорядоченности).

Дело же здесь в том, что когда система причинности становится циркулярной (этот вопрос будет обсуждаться в Главе 4), изменение в любой части циркуляционного контура может рассматриваться как причина последующего изменения любой переменной в любом месте контура. Получается, что увеличение температуры комнаты можно рассматривать как причину переключения термостата, или напротив, работу термостата можно рассматривать как управление температурой комнаты.

Как научиться выделять циркуляционные контуры? Возможный вариант через парадоксы логического построения, когда величина А влияет на величину Б, а Б влияет на А, вот тогда вводиться в рассмотрение циркуляционный контур.

Язык постоянно утверждает при помощи синтаксиса подлежащего и сказуемого (субъекта и предиката), что «вещи» каким-то образом «имеют» качества и признаки. Более точный способ выражаться настаивал бы, что «вещи» порождаются, кажутся отдельными от других «вещей» И становятся «реальными» посредством их внутренних отношений и их поведения в отношениях с другими вещами и с говорящим.

Т.е. вот здесь рассматривается процесс получения сообщения. Есть некая “реальность”, как отношение “вещей” с другими “вещами” и говорящим. И выражением этого отношения становиться язык.

…В принципе, появления дополнительной «глубины» (в метафорическом смысле) следует ожидать всегда, когда информация в двух описаниях по-разному собирается или по-разному кодируется.

Т.е. различные способы получения информации могут способствовать получению “глубины” информации. Таким образом, для того чтобы сформировать некий паттерн можно задавать информацию на нескольких уровнях, к примеру, вербальное и невербальное общение. Т.е. в норме человек использует для общения и вербальные и невербальные средства, для того, что бы выйти на уровень передачи непосредственно некого паттерна.
Т.е. общий механизм для общения, для того чтобы передать некую метаинформацию будет, в том числе, и использование разных каналов, разных логических уровней. Тогда если у реципиента есть стратегии работы с разными уровнями, то он получает метаинформацию.
Тогда возникает вопрос: как может быть сформирован каналы (если рассматривать именно коммуникацию)? И возможными ответами могут быть: в том числе, по различию во времени поступления сигнала; в том числе, по различию логических уровней; в том числе, по наличию маркеров канала. Если рассматривать непрерывный поток информации, то каким-то образом что-то будет идти в один канал, что-то в другой. И наиболее общий случай именно существование маркеров, таких как вербальное и невербальное, относящееся ко мне или к кому-то другому и т.д. Т.е. при коммуникации нужно узнать, что к какому каналу относит получатель.

Не носим ли мы с собой (подобно звуколокатору слепого) образцы закономерностей различных видов, по которым мы можем оценивать информацию (т. е. сведения об упорядоченных различиях), приходящую к нам извне?

Связующим паттерном может быть тавтология, создаваемая самим живым существом, как образец паттерна, который носит с собой живой организм/живое.

Теперь мы расширим наше объяснение при помощи процесса, который американский логик Чарльз Пирс (Peirce) назвал абдукцией. Смысл абдукции - это нахождение других релевантных феноменов и доказательство, что они также подпадают под наше правило и могут быть отображены на ту же тавтологию.
…
Можно представить, что кандидат проведет остаток жизни, фракционируя опиум в биохимической лаборатории и последовательно выясняя, в какой из фракций остался так называемый «снотворный принцип».

Т.е. строиться такая тавтология, в которой используются формальные методы эээ поиска решения; в данном случае это вещество разделимо на части каждая часть определяет некоторые свойства всего вещества, т.е. опиум обладает снотворным эффектом потому, что его часть обладает таким эффектом. Т.е. Бейтсон приводит пример того, как можно из двух различных фактов получать неверный/неформальный результат? Когда эти два различных факта не сопоставляются в полной мере, а одному факту эээ навязываются описания полученные из другого факта.

Глазное яблоко пребывает в постоянном дрожании, которое называется микронистагм. Глазное яблоко вибрирует с углом в несколько секунд, что заставляет оптическое изображение на сетчатке двигаться по отношению к палочкам и колбочкам, служащих чувствительными концевыми органами. Тем самым концевые органы непрерывно извещаются о событиях, соответствующих контурному рисунку видимого мира. Когда мы различаем, мы в буквальном смысле слова делаем различие, мы извлекаем его на свет из сферы непроявленного. Различия, которых мы не извлекли, для нас не существуют. Они теряются навеки вместе со звуком упавшего дерева, которого не услышал епископ Беркли . Они остаются частью «вещественного мира»(прим 1) Уильяма Блейка, о котором он писал: «Никто не знает его обиталища: его внешность обманчива, а его существование - ложь» .

(1) -- вот это скорее и есть действительная территория, тогда как карта это процессы восприятия. В этом смысле карта никогда не равна территории.

Кантовские Tatsachen я бы заменил различиями и заметил, что число потенциальных различий в этом куске мела бесконечно, однако очень немногие из них становятся действенными различиями (т. е. единицами информации) в ментальном процессе какой-либо большей сущности. Информация состоит из небезразличных различий(прим. 1) (differences that take а difference).

Так и хочется сказать, что реципиент создает информацию, которую он получает. Это и так и не так. Внешний мир создает условия для выделения именно той информации, которую необходимо выделить реципиенту. Т.е. оказавшись в ситуации и положении, когда его эээ создание необходимой информации неадекватно миру он будет действительно создавать информацию, создавать мир вокруг себя в своем сознание. Другое дело, что должны быть механизмы, которые бы эээ проверяли адекватность информации эээ создаваемой реципиентом. Или же эээ адекватность нового восприятия определяется теми же способами, что и научение.

как видно из примера разбора предложения "Идти -- это глагол", очень часто это образование это создание искусственных паттернов, без описания связующего паттрена. скорее всего в школе это связанно с эээ приницпами образования -- сложилось за долгие годы, что человека учат чему-то, что он приобретает знания, а не открывает знания в себе ведь выше приведенное предложение может быть разобрано правильно, человек правильно его строит (не "это глаголить "идти"") т.е. по этому пункту знания человека есть в человеке в языке, но создаются правила, которые эээ создают новый искусственный паттерн знания.

Чуть выше я предупреждал, что мы столкнемся с пустотой и бессодержательностью, и вот это и случилось. Разум пуст, ничего не содержит, он невеществен. Он существует только в своих идеях, а они также невещественны(прим 2). При этом эти идеи имманентны, они воплощены в своих образцах. А образцы также не являются вещами. Клешня, взятая как образец, не является кантовской Ding аn sich, «вещью в себе». Она как раз и не есть «вещь в себе»(прим 1). Скорее, это то, что из вещи сделал разум, а именно образец того или иного рода.

(1) -- различные цепичные у каузуальные цепи информации создают эту клешню и ее нет без водоемов без погоды в заданные периоды времени, без межвидовой борьбы, без зарождения когда-то жизни именно в такой форме в какой она появилась, без днк, без много еще. поэтому она не вещь в себе.

(2) -- скорее в дальнейшем Бейтсон сделает это предложение более понятным когда будет рассматривать логические уровни информации. в частности для сознания нужно использование энергии другие принципы организации течения энергии, и разные подходы к существованию.

Однако я прихожу с рассказами: не только с запасом рассказов для вываливания на аналитика, но и рассказами, встроенными в самое мое существо. Паттерны и последовательности детских переживаний встроены в меня. Отец сделал то-то и то-то, моя тетка поступила так-то и так-то, но все это было снаружи моей кожи. Однако чему бы я ни обучился, мое обучение имело место внутри последовательностей моих субъективных переживаний действий, совершенных важными другими - моей теткой, моим отцом.

Т.е. есть некие релеватности между эээ объектами, которые мы называем объектами и эта релевантность рассказ. Это и рассказы других, которые стали моими.

Ок, что тогда в терминах рассказов перенос? По описанию это возможность встраивать рассказы в новый контекст, т.е. нахождение новых объектов для старого рассказа. Т.е. по сути объекты могут быть разными общий рассказ.

Феномен переноса иллюстрирует ТО, что компьютер был прав в своем мнении, что мы мыслим рассказами. Аналитик будет растянут или втиснут в прокрустово ложе рассказов пациента о своем детстве. Однако, упомянув психоанализ, я сузил понятие «рассказа». Я предположил, что оно как-то связано с контекстом, ключевой концепцией, которая определена не до конца и потому нуждается в исследовании.

что такое контекст (из уже существующих понятий)? это ничто иное как механизм который имея некий рассказ будет знать какие эээ новые объекты воспринимать как какие соотвественно объекты рассказа.

При этом «контекст» сцеплен с другим не получившим определения понятием, называемым «смысл». Без контекста слова и действия вообще не имеют смысла. Это верно не только для человеческой словесной коммуникации, но также для любой коммуникации вообще, для всех ментальных процессов, всех разумов, включая те, которые учат актинию расти, а амебу ползать.

вот этот механизм нахождения позиций в рассказе для новых объетов и есть то, что мы называем смыслом. Т.е. если рассмотреть обще некоторую систему ментальных процессов то она должна состоять из рассказа (некоторые законы и отношения) контекста (развертки текущих объектов на рассказ) и эта развертка (контекс) имеет характеристику смысл, т.е. то насколько эээ осмысленно определен текущий контекст с точки зрения участвующих объектов, м.б. то какой рассказ использован (если сознание живого рассматривать как множество рассказов (м.б. как-то связанных друг с другом)) т.е. тогда можно сказать, что смысл связан с понятием и рассказ (часть рассказа) т.е. некоторые рассказы более осмысленны другие менее, какие-то веселые другие печальные.

Сам факт существования юмора в человеческих отношениях указывает, что по крайней мере на этом биологическом уровне возможность разнообразной логической типизации сообщений является неотъемлемым фактором человеческой коммуникации. При отсутствии искажений логической типизации юмор был бы не нужен и, вероятно, не мог бы существовать.

А можно ли сам юмор рассматривать как мета в системе отношений логических уровней, т.е. юмор – это процесс, который сообщает человеку об искажении логических уровней. И тогда эээ правильный юмор для некоторого человека определяет границы искажения логических уровней приемлемые для человека. Так не точно выразился: эээ правильный юмор определяет отношение с искажением логических уровней.

Даже на очень абстрактном уровне вещи, связанные с логическими типами, зачаровывали и мудрецов, и шутов на протяжении многих тысяч лет. Однако логику надо было спасать от парадоксов, радующих клоунов. Рассел и Уайтхед обнаружили, что древний парадокс Эпименида - «Критянин Эпименид сказал: «Критяне всегда лгут»» - построен на классификации и метаклассификации. Я здесь представил парадокс в форме цитаты внутри цитаты, и именно так и генерируются парадоксы. Б6льшая цитата служит классификатором для меньшей, пока меньшая цитата не захватывает власть и не переклассифицирует большую, что создает противоречие. Если мы спросим: «Говорит ли Эпименид правду?», то ответ будет: «Если да, то нет» и «Если нет, то да».

Если рассматривать суть парадокса, то смешение логических уровней здесь и в том, что когда задается вопрос о фразе, то ответ порождает использование нескольких уровней высказывания, которые противоречат друг другу. Т.е. исходную фразу хочется рассматривать как нечто, что порождает процессы, противоречащие друг другу, т.е. если рассматривать парадокс как некий паттерн, то он может быть распознан различными способами, которые противоречат друг другу. Здесь стоит заметить, что любой паттерн может быть распознан различными способами, но можно сказать, что парадокс возникает тогда, когда возникает противоречие между распознаваниями. Когда противоречие не будет возникать? Естественно тогда когда логические уровни при распознавании не будут пересекаться. Тогда когда распознавание паттерна (имеющего в себе разные логические уровни (они порождаются способами распознавания)) будут распознаваться в некий один логический уровень. Очевидно один из вариантов, когда происходит возникновение парадокса будет эээ встроенность механизмов распознавания в сам исходный паттерн. Чтобы уточнить можно сказать, что эээ встроенность будет наблюдаться тогда, когда эээ встроенная часть паттерна будет задавать способы распознания, которые создают противоречие при распознавании (хотя это только гипотеза).

Я заявляю, что существует обучение контексту, т. е. обучение, отличное от того, что наблюдают экспериментаторы: «Обучение контексту вытекает из разновидности двойного описания, сопровождающего отношения и взаимодействия. Более того, подобно всем лейтмотивам контекстуального обучения, лейтмотивы отношений способны к самообоснованию. Гордость питается восхищением. Однако поскольку само восхищение обусловлено гордостью, а гордец боится презрения других, то другие ничего не могут сделать для уменьшения гордости. Если они выказывают презрение, они все равно усиливают гордость.

Т.е. с одной стороны получается, что некоторое поведение как бы усиливается тем, что в дуальности выбора ответной реакции всегда только подкрепление комплекса поведения, т.е. как бы хоть и Боб думает, что он может противостоять Алисе, но в реальности комплекс поведения Алисы будет реагировать на любую и эээ разумных реакций Боба с точки зрения подкрепления этого комплекса поведения. При чем здесь контекст? Т.е. Бейтсон выделяет некий контекст, тогда, когда комплекс поведения будет развиваться или иметь некую динамику, вне точки зрения Боба на то, что он “в реальности” делает своей реакцией. Что тогда этот контекст? Т.е. или он действительно способен к самосозданию (самообразованию) о чем Бейтсон говорил выше.

Альфред Рассел Уоллес в 1866 г. отметил, что принцип естественного отбора подобен паровой машине с регулятором. Я полагаю, что это так и есть. Как процессы индивидуального обучения, так и процессы популяционного сдвига при естественном отборе могут демонстрировать патологическое поведение, характерное для кибернетических контуров, например, чрезмерные осцилляции и выход из-под контроля.

Т.е. эта система ведет себя как аналоговое устройство, не устройство типа включатель выключатель, очевидно для того чтобы это аналоговое устройство могло работать необходимо введение прерывных величин (использование системы все или ничего). Это можно сделать за счет организации дополнительных иерархий. Тогда, к примеру, деление на человеческое и божественное имеет смысл как на ввод нового уровня в тоже время все это относиться к феномену живого. Опять же встает вопрос: где границы?

Есть, кстати, еще один путь вырождения, который обнаруживается при сравнительном рассмотрении. Это превращение естествознания в басни вроде эзоповых. При этом процессе на смену религии приходит не гордость и самомнение, а развлечение. Естествознание больше даже не притворяется, что рассматривает реальные существа. Оно становится набором историй, более или менее саркастических, более или менее морализаторских, более или менее забавных. Холистическое видение, которое я называю религия, расщепляясь, дает либо оружие для эго, либо игрушки для фантазии.

Но с другой стороны, наиболее обще это процесс называния вещи/явления с применением к нему языковых парадигм, т.е. бог становиться человекоподобным, научается (с помощью языковых конструкций и называния вещи/явления) улыбаться смеяться танцевать и гневаться; бог может быть яростен, но его можно умиловать. В конце концов результатом такого называния вещи и явления становиться почти полный отрыв от вещи и явления, которое побудило себя назвать. Вещь/явление вполне возможно продолжает существовать, но язык оказывается с одной стороны не в состоянии назвать это явление а с другой стороны, если явление частично угадывается за своим именем, человек получает в свой арсенал, большой культурный пласт работы с этим явлением, хотя последнее может и не быть решением ситуации с явлением, но скорее всего в языке же будут концепты, которые говорят о эээ перспективности работы с явлением. Почему вырождается, скорее просто теряется исходные предпосылки названия этого явления, т.е. человек не может воспользоваться названием, не может назвать (совершить процесс называния и далее работы с явлением) и далее работать с ним на должном уровне, хотя язык в некоторой редуцированной форме содержит по крайней мере остатки (наиболее важное) по работе с явлением.
Но скорее отрыв названия от явления связан с не точностями перевода, если так можно сказать, когда явление само по себе более многогранно/чуть сложнее нежели описывающий его конструкт с некоторым названием; м.б. просто не разработан процесс или существующей процесс использования концепта не подходит для его адекватной передачи в поколениях, т.е. языковые средства не предоставляет возможностей для адекватного создания контекста для концепта определения его границ и других описаний.

Более того, в качестве контейнера потенций к изменению, геном индивидуального организма есть то, что инженеры-компьютерщики называют банк, обеспечивающий хранение имеющихся альтернативных траекторий адаптации. Большинство этих альтернатив остаются неиспользованными, а потому не наблюдаются ни у одного индивидуума.

Так очень важное понятие банк, т.е. потенциальные траектории, тогда буквализм дает возможность вычленить в языке именно основы, точки начала траекторий. Т.е. с другой стороны становиться важным иметь возможность определять банк траекторий, т.к. при коммуникации человек находиться в весьма определенных траекториях, которые задает его контекст, в тоже время для того чтобы понимать/моделировать человека нужно оказаться в начале этих траекторий и проследить куда ушел человек. Думаю, что подобные механизмы в общении уже есть т.к. в некотором смысле мы способны к эмпатии, так же очень интересно, что базово для зеркальных нейронов, что для них служит эталоном. Т.е. если вспомнить слова Бейтсона необходим некий механизм умирания, очищения знаний, способность оказаться в начальной точке, определить начальную точку другого при коммуникации.

Другими словами, по мере того, как я писал, индивидуальный разум становился для меня отражением крупных и многочисленных частей природного мира вне мыслящего индивидуума.

Несомненно очень многочисленные паттерны определенны именно эээ миром.
Весь окружающий мир состоит из тех или иных паттернов. Весь - а не отдельные его части.

Намного более многочисленные чем принято считать, полагая что человек венец природы, который полностью независим от природы и является хозяином ее.
Человек часть природы, причем полностью и тотально от нее зависимый. Нет? А вот прилетит астероид - и "вася".

Я видел, что организованная материя (а я ничего не знаю о неорганизованной материи, даже если такая и существует) даже при такой простой схеме отношений, какая имеется в паровой машине с центробежным регулятором, разумна и сложна по сравнению с той картиной человеческого духа, которую нам изображает ортодоксальный материализм и значительная часть ортодоксальной религии.

Т.е. Бейтсон намекает на то, что эээ правильной считается идея тот же паттерн, который наиболее просто и как можно больше объясняет -- этакая стратегия выражения монотеистических тенденций человека в знаниях человека о себе. Вопрос: почему возникает именно в научных дисциплинах именно "монотеистическая" концепция объяснения, вместо комплекса паттернов. Тех же паттернов ролевых отношений человека, экономических паттернов, паттернов социальных отношений. Думаю отличия в них какие-то будут имхо это не были бы разные Смыслы.
Он в своем рассуждении взял максимальный масштаб рассмотрения. Отсюда у него рассмотрение на уровне Разума.

Феномен переноса иллюстрирует ТО, что компьютер был прав в своем мнении, что мы мыслим рассказами. Аналитик будет растянут или втиснут в прокрустово ложе рассказов пациента о своем детстве. Однако, упомянув психоанализ, я сузил понятие «рассказа». Я предположил, что оно как-то связано с контекстом, ключевой концепцией, которая определена не до конца и потому нуждается в исследовании.

Феномен и само понятие переноса смогло выйти на уровень связующего паттерна, т.е. перейти от непосредственного диалога, к некому процессу и создавать диалог, и что более важнее опыт создания диалога на более высоком логическом уровне. Т.е. с уровня феномена переноса возможно научение процессу диалога, формированию опыта диалога, что в общем случае невозможно на уровне самого диалога или весьма таинственно, когда такое случается на уровне диалога.
Осталось установить с кем/чем ведется типовой диалог в любом рассказе.

До введения понятия переноса можно было бы говорить о некоторых чертах личности психотерапевта (как то что важно на уровне диалога), но без понятия переноса без более высокого логического уровня сложно понять как связаны эти самые качества терапевта делающие его способным вносить изменения. В тоже время понятие переноса дает возможность к распознанию паттернов, которыми можно управлять формируя навыки коммуникации (под уровня логического уровня такой концепции как перенос).
В определенном смысле не понятие, но процесс переноса моделирует все та же метамодель.

При этом «контекст» сцеплен с другим не получившим определения понятием, называемым «смысл». Без контекста слова и действия вообще не имеют смысла. Это верно не только для человеческой словесной коммуникации, но также для любой коммуникации вообще, для всех ментальных процессов, всех разумов, включая те, которые учат актинию расти, а амебу ползать.

Но как можно определить паттерн еще не понимая более высоких уровней.
Да, вот парадокс. К паттерну можно идти от более общих паттернов, а можно идти от более частных паттернов.

В какой-то степени человек обладает более лучшими механизмами распознания паттернов нежели формальная наука. И один из таких маяков к распознанию паттерна -- смысл. Что такое тогда смысл? как его более точно можно определить?
Нет, с мысл не есть маяк в нахождении паттернов. Смысл включается в дело на следующей фазе эээ "препарирования" или их - паттернов - осмысления.

Если бы потомки каким-то чудом получили ДНК, дающую им навыки родителей, эти навыки были бы другими и, вероятно, не имели бы ценности для жизни

Здесь опять сталкиваемся с тем, ч то паттерн не может быть монотонной величиной, т.к. в данном случае есть некоторое противопоставление формирования навыков если бы это позволялось бы через механизмы ДНК т.к. при формировании в эмбриологии всеже идет формирование новой информации за счет перехода на другие уровни организации информации (от клетки к тканям, от биохимических реакций к функциональному разделению органов).
Здесь опят сталкиваемся с тем, что паттерн сращен с контекстам его жизнедеятельности. А ни один контекст этого мира в формальном смысле не является величиной постоянной - все они претерпевают динамические изменения.

Т.е. скорее всего природе при развитии сложного организма выгодно обучение именно в форме для индивидуального организма т.к. это противопоставляет генетически врожденным факторам другие факторы, что позволяет улучшить выживаемость вида.
Природе выгодно развитие групп организмов - в природе не существует в буквальном смысле одиночных организмов, которые развиваются.

Отметим, что между двумя этими мирами находится культурный феномен объяснения, т. е. отображение (тapping) незнакомой последовательности событий на тавтологию.

Т.е. и первоначальный опыт (который назван тавтологией) избыточен именно поэтому паттерн может порождать иные паттерны при некотором влиянии случайности. (имеется в виду логическая тавтология).
Вроде - так.
здесь интересно вспомнить эмбриологию, которая и может создавать такую тавтологию, за счет многократного повторения одних и тех же паттернов и сочетаний этих паттернов (заданных ДНК)
Эмбриология ничего не создает, но только изучает. Прости за тавтологию :)

т.е. в неком смысле феномен обучения является отголоском уровня более глубинных паттернов нежели паттерны формирования организма с дифференциацией клеток на отдельные органы.
Хм, пусть формирование и эмбриологическая дифференциация будет типа строительством школы, классов в ней, затаскиванием в них учебного оборудования и все такое прочее. Потом в классах пойдут уроки.

Контекстуальность и внутренняя релевантность должны быть характерны не только для всего так называемого поведения (тех рассказов, которые проектируются наружу в «действия»), но также и для всех внутренних рассказов, например, для последовательности сборки актинии. Ее эмбриология должна каким-то образом изготовляться из материала рассказов. Стоящий за этим эволюционный процесс на протяжении миллионов поколений, посредством которого актиния, подобно вам и мне, обрела существование, также должен состоять из материала рассказов. Там должна существовать релевантность как внутри каждого шага филогенеза, так и между шагами.

Здесь рассматривается не что иное, как существование связующего паттерна.
Здесь рассказывается, что вот есть такие "писательские рассказы", а есть рассказы, которые составляют критики о "писательских" рассказах. Если считать, что все эти разновидности "рассказов" составляют единый континуум/целое.

Т.е. некий один способ (связывающий паттерн) задает многообразие существования. И, в конце концов, если обращаться к некоторым принципам эээ живого, то именно связующий паттерн становиться признаком живого.
Хм, ты считаешь, что есть единый связующий паттерн для всего живого? Типа "шаблона человека/живого" у нагвалистов?

Многие могут вспомнить, как нам говорили, что существительное - это «имя лица, места или вещи», а также насколько скучен был грамматический разбор или анализ предложений. Сегодня все это нужно изменить. Детям можно было бы говорить, что существительное - это слово, имеющее определенные отношения со сказуемым. А глагол имеет определенные отношения с существительным, своим подлежащим и т. д. Основой для определений стали бы отношения, и ни один ребенок не запутался бы тогда во фразе «"Идти" - это глагол».

Отношения между частями речи - это теория смысл<=>текст.

А почему ребенок запутывается в этом предложении. Скорее всего, его учат на основе примеров, не на основе сути явления, а по принципу: “вот «идти» -- это глагол, т.к. он определяет некоторое действие как, например, слова «шагать», «вязать», «слушать»”.
Ребенок с этим запутывается потому что школьные правила никак не соотносятся с его речевым опытом.

Тогда как обучение с помощью связующего паттерна было бы в духе определения, что существительные это то, что имеет некие отношения с глаголами, где существительное это объект с которым происходит/порождает некоторое действие.
существительное с глаголом связывают определенные типы вопросов.

Хм, ты считаешь, что есть единый связующий паттерн для всего живого? Типа "шаблона человека/живого" у нагвалистов?
Не, я искал определение живого, и поэтому предложил, что факт присутствия связующего паттерна в организации некоторой системы может служить признаком того, что она живая. Из чего такие выводы? Так живое очень взаимосвязанно и что-то будет частью живого если можно наблюдать связанность этой части с остальным живым.

Аргументы, приводимые в этой книге, предполагают, что наука есть Способ восприятия, сопровождающийся приданием нашим объектам восприятия так называемого «смысла».
...
Письмо, которое вы не написали, извинение, которое вы не принесли, еда, которую вы не выставили кошке, - все эти вещи могут стать достаточными и действенными сообщениями поскольку в контексте у нуля может появиться смысл. Контекст же создает именно получатель сообщения.(прим. 1) Способность создавать контекст(прим. 2) - это умение получателя, приобретение которого составляет его половину, ту коэволюцию, которая упомянута выше. Он должен приобрести это умение при помощи обучения или благодаря счастливой мутации, т. е. удачному набегу на область случайного. В известном смысле, получатель должен быть готов к нужной находке, если она вдруг произойдет(прим. 3).

(1) -- Что значит (1)? Значит ли это, что получатель сообщения это не просто некий элемент в смысле не живой природы, которому передается некая информация, но в смысле живой природы получатель сообщения может рассматриваться как достаточно самостоятельный элемент. (как признаки самостоятельности системы получатель сообщения/живой объект, возможно это стремление к самоорганизации)
Пусть сообщение это запись на диске. Ее пользователь/получатель может адекватно воспроизвести и воспринять на подходящей вертушке, а может попытаться покрутить диск на эээ палце. Или повесить его на веревочку, чтобы он блики отбрасыал.

(2) -- В частности (2) определяет признак получателя сообщения/живого объекта. Что такое эта способность? Что такое способность создавать контекст. Это некоторое эээ узнавание заранее ситуации для контроля будущего, как конкретно охарактеризовать с помощью каких функций/стратегий/умений/структур (2)?
Эта способность - умение угадывать и использовать некие правила "по применению". Эти правила в общем виде не есть сам паттерн. Это дополнительные правила к его использованию.

Тем самым стохастический процесс по всей видимости способен опровергнуть утверждение «"из ничего не будет ничего”· без информации»(прим. 1). Для отбора случайных компонентов, которые таким образом становятся новой информацией, может служить готовность. Однако всегда должен иметься источник случайных событий, из которых можно создавать новую информацию(прим. 2).

(1),(2) -- Таким образом (1) подтверждает, что живые объекты (более обще можно сказать жизнь) умеют предугадывать то, что произойдет исходя из принципа, что живое способно создавать контекст если оно является живым получателем информации. Однако (2) утверждает, что есть дихотомия или же другими словами способность распознавать информацию должна быть ограничена(?). Или же просто присутствует дихотомия способность распознавать и случайность мира, которая в ходе эволюции жизни оказалась полезной
"Готовность" выбирающая из вороха букв слова есть код. Ворох букв является источником случайных событий.

Если так рассматривать живое, то хочется задаться вопросом, что если некая живая эээ минимальная единица обладает свойством получения информации и она в дальнейшем участвует в построении (1) и тавтологии, то (!) как определяются границы роста тавтологии?
Мне кажется, ты некритично ввел представление о "росте тавтологии".

Ребенок с этим запутывается потому что школьные правила никак не соотносятся с его речевым опытом.
Ну я о том же, что опыт формируемый при обучении не учитывает сложившийся опыт у ребенка. Хотя в некоторой степени не стоит обобщать этот момент на все обучение, но всеже иногда сталкиваешься с ситуация "исключениями" в обучении.

…В идеальной же тавтологии нет ни времени, ни извлечения, ни доказательств….

Какова должна быть материя, чтобы воплощать в живом идеальную тавтологий?
Погоди, - у нас тавтология это сообщение?

Дело же здесь в том, что когда система причинности становится циркулярной (этот вопрос будет обсуждаться в Главе 4), изменение в любой части циркуляционного контура может рассматриваться как причина последующего изменения любой переменной в любом месте контура. Получается, что увеличение температуры комнаты можно рассматривать как причину переключения термостата, или напротив, работу термостата можно рассматривать как управление температурой комнаты.

Как научиться выделять циркуляционные контуры? Возможный вариант через парадоксы логического построения, когда величина А влияет на величину Б, а Б влияет на А, вот тогда вводиться в рассмотрение циркуляционный контур.
Это все равно что научится выделять феномены и паттерны.

Мне кажется, ты некритично ввел представление о "росте тавтологии".
Да согласен "рост тавтологии" характерен более для единичного организма. позже Бейтсон описывает, что наименьшее влияние на организм внешний мир имеет в ходе роста организма. т.е. природа позаботилась о том, чтобы останавливать "рост тавтологии" в прямом смысле, также с некоторого момента существенную роль играют случайные процессы в ходе взаимодействия организма со средой.

Язык постоянно утверждает при помощи синтаксиса подлежащего и сказуемого (субъекта и предиката), что «вещи» каким-то образом «имеют» качества и признаки. Более точный способ выражаться настаивал бы, что «вещи» порождаются, кажутся отдельными от других «вещей» И становятся «реальными» посредством их внутренних отношений и их поведения в отношениях с другими вещами и с говорящим.

Т.е. вот здесь рассматривается процесс получения сообщения. Есть некая “реальность”, как отношение “вещей” с другими “вещами” и говорящим. И выражением этого отношения становиться язык.
Почему - становится? Он - язык - есть изначально.

…В принципе, появления дополнительной «глубины» (в метафорическом смысле) следует ожидать всегда, когда информация в двух описаниях по-разному собирается или по-разному кодируется.

Т.е. различные способы получения информации могут способствовать получению “глубины” информации. Таким образом, для того чтобы сформировать некий паттерн можно задавать информацию на нескольких уровнях, к примеру, вербальное и невербальное общение.
Сформировать1 паттерн = мысленно описать/подметить паттерн.
Сформировать2 паттерн = сообщить о нем другим, так чтобы и они могли его заметить.
Сформировать3 паттерн = мысленно подметить паттерн + сообщить о нем другому челу в случае, когда паттерн относится к человеческой активности.

Т.е. в норме человек использует для общения и вербальные и невербальные средства, для того, что бы выйти на уровень передачи непосредственно некого паттерна.
Сформировать3 паттерн. Всегда помимо воли работает вербальное+невербальное. Это и есть наше моделирование человеческой активности.

Т.е. общий механизм для общения, для того чтобы передать некую метаинформацию будет, в том числе, и использование разных каналов, разных логических уровней. Тогда если у реципиента есть стратегии работы с разными уровнями, то он получает метаинформацию.
Мета информацией в общении будет именно информация о паттернах, особенно, когда она сообщается напрямую.

Тогда возникает вопрос: как может быть сформирован каналы (если рассматривать именно коммуникацию)? И возможными ответами могут быть: в том числе, по различию во времени поступления сигнала; в том числе, по различию логических уровней; в том числе, по наличию маркеров канала.
Лучше об этом говорить в терминах сигналов.

Т.е. при коммуникации нужно узнать, что к какому каналу относит получатель.
Получатель получает информацию по тем же одноименным каналом, по которым она и отправлена.

Не носим ли мы с собой (подобно звуколокатору слепого) образцы закономерностей различных видов, по которым мы можем оценивать информацию (т. е. сведения об упорядоченных различиях), приходящую к нам извне?

Связующим паттерном может быть тавтология, создаваемая самим живым существом, как образец паттерна, который носит с собой живой организм/живое.
Связующими паттернами в этом случае являются:
--языки
--языкоиды
--якоря

--…В идеальной же тавтологии нет ни времени, ни извлечения, ни доказательств….
--Какова должна быть материя, чтобы воплощать в живом идеальную тавтологий?
--Погоди, - у нас тавтология это сообщение?

Чуть туманно выразился, что-то порождает тавтологию, тавтология использует средства материи, организуя ее так чтобы неживая материя стала тавтологией. но в месте с тем действительно возникает вопрос, что такое тавтология идеальная, что это может быть. первоначально подумал, что это может быть, что-то вроде этакого роста тавтологии, но скоре всего Бейтсон описывает форму того самого Разума.

Теперь мы расширим наше объяснение при помощи процесса, который американский логик Чарльз Пирс (Peirce) назвал абдукцией. Смысл абдукции - это нахождение других релевантных феноменов и доказательство, что они также подпадают под наше правило и могут быть отображены на ту же тавтологию.
... Можно представить, что кандидат проведет остаток жизни, фракционируя опиум в биохимической лаборатории и последовательно выясняя, в какой из фракций остался так называемый «снотворный принцип».

Т.е. строиться такая тавтология, в которой используются формальные методы эээ поиска решения; в данном случае это вещество разделимо на части каждая часть определяет некоторые свойства всего вещества, т.е. опиум обладает снотворным эффектом потому, что его часть обладает таким эффектом.
Мне кажется, в данном случаен тавтология возникает по причине того, что снотворное действие:
--находится на другом логическом уровне
--в другом контексте

Т.е. Бейтсон приводит пример того, как можно из двух различных фактов получать неверный/неформальный результат? Когда эти два различных факта не сопоставляются в полной мере, а одному факту эээ навязываются описания полученные из другого факта.
Вроде - так.

Глазное яблоко пребывает в постоянном дрожании, которое называется микронистагм. Глазное яблоко вибрирует с углом в несколько секунд, что заставляет оптическое изображение на сетчатке двигаться по отношению к палочкам и колбочкам, служащих чувствительными концевыми органами. Тем самым концевые органы непрерывно извещаются о событиях, соответствующих контурному рисунку видимого мира. Когда мы различаем, мы в буквальном смысле слова делаем различие, мы извлекаем его на свет из сферы непроявленного. Различия, которых мы не извлекли, для нас не существуют. Они теряются навеки вместе со звуком упавшего дерева, которого не услышал епископ Беркли . Они остаются частью «вещественного мира»(прим 1) Уильяма Блейка, о котором он писал: «Никто не знает его обиталища: его внешность обманчива, а его существование - ложь» ./i>

Вот это мне непонятно. Здесь он вначале делает построение в точности в духе Гибсона. Но концовка совершенно не оправданная.

(1) -- вот это скорее и есть действительная территория, тогда как карта это процессы восприятия. В этом смысле карта никогда не равна территории.
Нет, и территория и карта в ключены в один и тот же процесс восприятия.

Кантовские Tatsachen я бы заменил различиями и заметил, что число потенциальных различий в этом куске мела бесконечно, однако очень немногие из них становятся действенными различиями (т. е. единицами информации) в ментальном процессе какой-либо большей сущности. Информация состоит из небезразличных различий(прим. 1) (differences that take а difference).

адекватность нового восприятия определяется теми же способами, что и научение.
Угм.

т.е. по этому пункту знания человека есть в человеке в языке, но создаются правила, которые эээ создают новый искусственный паттерн знания.
новые языки

Чуть выше я предупреждал, что мы столкнемся с пустотой и бессодержательностью, и вот это и случилось. Разум пуст, ничего не содержит, он невеществен. Он существует только в своих идеях, а они также невещественны(прим 2). При этом эти идеи имманентны, они воплощены в своих образцах. А образцы также не являются вещами. Клешня, взятая как образец, не является кантовской Ding аn sich, «вещью в себе». Она как раз и не есть «вещь в себе»(прим 1). Скорее, это то, что из вещи сделал разум, а именно образец того или иного рода.
(1) -- различные цепочные и каузуальные цепи информации создают эту клешню и ее нет без водоемов без погоды в заданные периоды времени, без межвидовой борьбы, без зарождения когда-то жизни именно в такой форме в какой она появилась, без днк, без много еще. поэтому она не вещь в себе.
Разум есть только сборище паттернов. Эти паттерны есть отражение окружающего мира в процессах ума. "Клешня" есть один из таких.

Однако я прихожу с рассказами: не только с запасом рассказов для вываливания на аналитика, но и рассказами, встроенными в самое мое существо. Паттерны и последовательности детских переживаний встроены в меня. Отец сделал то-то и то-то, моя тетка поступила так-то и так-то, но все это было снаружи моей кожи. Однако чему бы я ни обучился, мое обучение имело место внутри последовательностей моих субъективных переживаний действий, совершенных важными другими - моей теткой, моим отцом.

Меня всегда забавляет это буквальное "внутри" в устах дебилов и гениев разумности. Ничего такого что есть "внутри" просто не существует. Или существует в релальности неподвижной куклы. В самом деле:
--все что субъективно переживается внутри всегда проецируется в активность мышц
--мышцы есть особенный орган - они и внутри и снаружи
--анатомически они внутри кожи
--функционально они двигают части тела в окружающем пространстве - и все это уже снаружи

Феномен переноса иллюстрирует ТО, что компьютер был прав в своем мнении, что мы мыслим рассказами. Аналитик будет растянут или втиснут в прокрустово ложе рассказов пациента о своем детстве. Однако, упомянув психоанализ, я сузил понятие «рассказа». Я предположил, что оно как-то связано с контекстом, ключевой концепцией, которая определена не до конца и потому нуждается в исследовании.

что такое контекст (из уже существующих понятий)? это ничто иное как механизм который имея некий рассказ будет знать какие эээ новые объекты воспринимать как какие соотвественно объекты рассказа.
Контекст это правила интерпретации рассказа.

При этом «контекст» сцеплен с другим не получившим определения понятием, называемым «смысл».
А смысл есть РЕЗУЛЬТАТ (один из многих) взаимодействия рассказа и контекста.

В определенном смысле не понятие, но процесс переноса моделирует все та же метамодель.
Да понимаю, метамодельные вопросы восстанавливают информацию, которая представляла собой в данном моменте в данном контексте перенос. те не осознаваемые моменты прошлого, которые "выплыли" в текущем диалоге.

Осталось установить с кем/чем ведется типовой диалог в любом рассказе.
в общем случае диалог ведут элементы самых разных логических уровней. т.е. в примере с аналитиком это
1. логическое мышление и другие способы формирования коммуникации (то, что наполняет смыслом речь) (осознаваемые ресурсы коммуникации)
2. неосознаваемые опыты/паттерны, которые определяют контекст для пункта 1 (здесь, скорее, эмоции)
3. опыт возникающий при коммуникации как результат взаимодействия/комбинации п.1 и п.2.
Это("слова") все составляет рассказ и "слова" связаны некоторым образов в рассказе. если наиболее обще.

Сам факт существования юмора в человеческих отношениях указывает, что по крайней мере на этом биологическом уровне возможность разнообразной логической типизации сообщений является неотъемлемым фактором человеческой коммуникации. При отсутствии искажений логической типизации юмор был бы не нужен и, вероятно, не мог бы существовать.

А можно ли сам юмор рассматривать как мета в системе отношений логических уровней, т.е. юмор – это процесс, который сообщает человеку об искажении логических уровней.

сообщает о сиюминутном искажении/отступлении от соблюдения логических уровней

И тогда эээ правильный юмор для некоторого человека определяет границы искажения логических уровней приемлемые для человека. Так не точно выразился: эээ правильный юмор определяет отношение с искажением логических уровней.

правильный юмор задает разумную пропорцию в отступлении от логических уровней

Два контекста и три роли + мета вопросы

Даже на очень абстрактном уровне вещи, связанные с логическими типами, зачаровывали и мудрецов, и шутов на протяжении многих тысяч лет. Однако логику надо было спасать от парадоксов, радующих клоунов. Рассел и Уайтхед обнаружили, что древний парадокс Эпименида - «Критянин Эпименид сказал: «Критяне всегда лгут»» - построен на классификации и метаклассификации. Я здесь представил парадокс в форме цитаты внутри цитаты, и именно так и генерируются парадоксы. Большая цитата служит классификатором для меньшей, пока меньшая цитата не захватывает власть и не переклассифицирует большую, что создает противоречие. Если мы спросим: «Говорит ли Эпименид правду?», то ответ будет: «Если да, то нет» и «Если нет, то да».

Если рассматривать суть парадокса, то смешение логических уровней здесь и в том, что когда задается вопрос о фразе, то ответ порождает использование нескольких уровней высказывания, которые противоречат друг другу.
То ответ, не указывает на то, каком контексте (одном из двух возможных) дается ответ.

Т.е. исходную фразу хочется рассматривать как нечто, что порождает процессы, противоречащие друг другу, т.е. если рассматривать парадокс как некий паттерн, то он может быть распознан различными способами, которые противоречат друг другу.
Для буквального рассмотрения в этом парадоксе парадоксы не содержатся. Буквалист отмечает для себя еще в первичном высказывании наличие не названного явно, но существующего точно контекста мета - оценки. Для того, чтобы судить критян надо занимать к ним - как говорят в НЛП - третью позицию отстраненной оценки и себя (критянина), и всех других критян. При таком рассмотрении не критичен факт - Э. сам является критянином.

Здесь стоит заметить, что любой паттерн может быть распознан различными способами, но можно сказать, что парадокс возникает тогда, когда возникает противоречие между распознаваниями.
В данном случае парадокс порождает паттерн мета модели - пропущенный референтный индекс. Он задает три роли:
--критяне -лжецы
--те кому критяне лгут
--сторонний мета оценщик

Два контекста и три роли.

Когда противоречие не будет возникать? Естественно тогда когда логические уровни при распознавании не будут пересекаться.
Когда будут заполнены/исправлены в отношении информации сообщения:
--пробелы
--искажения
--генерализация

Тогда когда распознавание паттерна (имеющего в себе разные логические уровни (они порождаются способами распознавания)) будут распознаваться в некий один логический уровень.
Необязательно - в один.

Очевидно один из вариантов, когда происходит возникновение парадокса будет эээ встроенность механизмов распознавания в сам исходный паттерн.
Ну, вот БиГи и встроили универсальный механизм распознавания наличия а) пробелов б) генерализаций и в) искажений прямо в коммуникационный процесс своей моделью мета вопросов.

Я заявляю, что существует обучение контексту, т. е. обучение, отличное от того, что наблюдают экспериментаторы: «Обучение контексту вытекает из разновидности двойного описания, сопровождающего отношения и взаимодействия. Более того, подобно всем лейтмотивам контекстуального обучения, лейтмотивы отношений способны к самообоснованию. Гордость питается восхищением. Однако поскольку само восхищение обусловлено гордостью, а гордец боится презрения других, то другие ничего не могут сделать для уменьшения гордости. Если они выказывают презрение, они все равно усиливают гордость.

Т.е. с одной стороны получается, что некоторое поведение как бы усиливается тем, что в дуальности выбора ответной реакции всегда только подкрепление комплекса поведения,
Гордость предполагает процесс самооценки, которая онтогенетически формируется на основе сторонней оценки. В гордость может быть встроена регулирующая ее разумность отрицательная обратная связь. Но, бывает, вместо отрицательной формируется только положительная. Тогда гордость выходит из под контроля.

При чем здесь контекст?
Контекстом для гордости является социум, который посылает гордецу разнополярные сигналы для его обучения и корректировки.

Альфред Рассел Уоллес в 1866 г. отметил, что принцип естественного отбора подобен паровой машине с регулятором. Я полагаю, что это так и есть. Как процессы индивидуального обучения, так и процессы популяционного сдвига при естественном отборе могут демонстрировать патологическое поведение, характерное для кибернетических контуров, например, чрезмерные осцилляции и выход из-под контроля.

Т.е. эта система ведет себя как аналоговое устройство, не устройство типа включатель выключатель, очевидно для того чтобы это аналоговое устройство могло работать необходимо введение прерывных величин (использование системы все или ничего).
Для работы аналогового регулятора не нужны никакие все-ничего дополнительные устройства.

Это можно сделать за счет организации дополнительных иерархий. Тогда, к примеру, деление на человеческое и божественное имеет смысл как на ввод нового уровня в тоже время все это относиться к феномену живого. Опять же встает вопрос: где границы?
Поиск "границ" на картах и территориях и есть основная предмет/задача познания.

Есть, кстати, еще один путь вырождения, который обнаруживается при сравнительном рассмотрении. Это превращение естествознания в басни вроде эзоповых. При этом процессе на смену религии приходит не гордость и самомнение, а развлечение. Естествознание больше даже не притворяется, что рассматривает реальные существа. Оно становится набором историй, более или менее саркастических, более или менее морализаторских, более или менее забавных. Холистическое видение, которое я называю религия, расщепляясь, дает либо оружие для эго, либо игрушки для фантазии.

Это в точности, современная ситуация современной пост пост модернисткой политизированной фантазийной науки. Особенно, в области изучения человеческих проявлений от генетики до социологии.

Более того, в качестве контейнера потенций к изменению, геном индивидуального организма есть то, что инженеры-компьютерщики называют банк, обеспечивающий хранение имеющихся альтернативных траекторий адаптации. Большинство этих альтернатив остаются неиспользованными, а потому не наблюдаются ни у одного индивидуума.

Так очень важное понятие банк, т.е. потенциальные траектории, тогда буквализм дает возможность вычленить в языке именно основы, точки начала траекторий.
Да, точно так.

Думаю, что подобные механизмы в общении уже есть т.к. в некотором смысле мы способны к эмпатии, так же очень интересно, что базово для зеркальных нейронов, что для них служит эталоном.
Думаю, общение как практика коммуникации все более удаляется от "подобных механизмов".

Т.е. если вспомнить слова Бейтсона необходим некий механизм умирания, очищения знаний, способность оказаться в начальной точке, определить начальную точку другого при коммуникации.
А это есть восстановительное моделирование.

--Хм, ты считаешь, что есть единый связующий паттерн для всего живого? Типа "шаблона человека/живого" у нагвалистов?
--Не, я искал определение живого, и поэтому предложил, что факт присутствия связующего паттерна в организации некоторой системы может служить признаком того, что она живая. Из чего такие выводы? Так живое очень взаимосвязанно и что-то будет частью живого если можно наблюдать связанность этой части с остальным живым.
Понятно.

--Ребенок с этим запутывается потому что школьные правила никак не соотносятся с его речевым опытом.
--Ну я о том же, что опыт формируемый при обучении не учитывает сложившийся опыт у ребенка. Хотя в некоторой степени не стоит обобщать этот момент на все обучение, но все же иногда сталкиваешься с ситуация "исключениями" в обучении.
Ладно, не будем обобщать.

--Мне кажется, ты некритично ввел представление о "росте тавтологии".
--Да согласен "рост тавтологии" характерен более для единичного организма. позже Бейтсон описывает, что наименьшее влияние на организм внешний мир имеет в ходе роста организма. т.е. природа позаботилась о том, чтобы останавливать "рост тавтологии" в прямом смысле, также с некоторого момента существенную роль играют случайные процессы в ходе взаимодействия организма со средой.
Понял.

--…В идеальной же тавтологии нет ни времени, ни извлечения, ни доказательств….
--Какова должна быть материя, чтобы воплощать в живом идеальную тавтологий?
--Погоди, - у нас тавтология это сообщение?
--Чуть туманно выразился, что-то порождает тавтологию, тавтология использует средства материи, организуя ее так чтобы неживая материя стала тавтологией. но в месте с тем действительно возникает вопрос, что такое тавтология идеальная, что это может быть. первоначально подумал, что это может быть, что-то вроде этакого роста тавтологии, но скоре всего Бейтсон описывает форму того самого Разума.
Твою мысль понял.

ну да, это даже не эээ полезная эпистемология, как можно было сказать, но просто реальность того как можно что-то понять/сделать
и вот эта самая базовая эпистемология... хрен ее где найдешь

--В определенном смысле не понятие, но процесс переноса моделирует все та же метамодель.
--Да понимаю, метамодельные вопросы восстанавливают информацию, которая представляла собой в данном моменте в данном контексте перенос. те не осознаваемые моменты прошлого, которые "выплыли" в текущем диалоге.
ну, точнее это антимодель проекции

--Осталось установить с кем/чем ведется типовой диалог в любом рассказе.
--в общем случае диалог ведут элементы самых разных логических уровней. т.е. в примере с аналитиком это
1. логическое мышление и другие способы формирования коммуникации (то, что наполняет смыслом речь) (осознаваемые ресурсы коммуникации)
2. неосознаваемые опыты/паттерны, которые определяют контекст для пункта 1 (здесь, скорее, эмоции)
3. опыт возникающий при коммуникации как результат взаимодействия/комбинации п.1 и п.2.
Это("слова") все составляет рассказ и "слова" связаны некоторым образов в рассказе. если наиболее обще.
Ммм, мне кажется, это пока расплывчато.