Да, все в тему.

http://metapractice.livejournal.com/291551.html

С одной стороны в качестве примера был транскрипт из "модель шкалы латероального доминирования", где идет переключение между рабочим настроем, и там контекст весьма нестрогий.

Там, если мы об одном - очень уж однородная деятельность типа едешь туда, или едешь сюда. И конечно, это предельно возможный вариант свободы и точности.

С другой стороны вчера требование удержания контекст было столь строгим, что приходилось весьма долго выспрашивать переключающие нюансы ВАКога.

Для этого мы применяем специальные вспомогательные метафоры, например:

--смотрение фильма о себе
--разыгрывание на сцене и т.п.

И еще был вопрос, можно ли на каком-то уровне строгости допускать в качестве формулировки переключающего события что-то вроде "вдруг вспомнил что ...", или "представил ..." ? Если не окажется возможности выспрашивать что в окружающем ВАКОГе вызвало воспоминание или "представление", допустимо ли?

Так, ЦИ можно собрать практически без привлечения внешнего ВАКОГ - только на внутренних переживаниях. Собрать-то его соберешь, но вот пользоваться таким ЦИ практически будет очень трудно. Такое ЦИ будет как бы все время разваливаться. Субъект будет спустя время испытывать затруднения к произвольному доступу к отдельным частям ЦИ. А вот, правильно собранное ЦИ обладает таким свойством - его довольно просто "напомнить" субъекту из любого его места.

По помещению понятно.

Если контекст удерживается как два соседних кадра кино - тогда ЦИ получается такое - идеальное.

Если его удерживать чуть свободнее - ЦИ будет все еще достоверное.

Но, если контекст совсем не держать так, что в нем появляются НОВЫЕ АКТИВНОСТИ - тогда ЦИ будет всего некоей иллюзией, а зачастую его вообще не удастся "собрать" в одно целое.

А помнишь мы вспоминали великого актера в роли директора пионер лагеря в фильме "Добро пожаловать или посторонним вход запрещен. Как он учил пионеров перед отчетным концертом, типа: о "громком" надо говорить громко, а о "тихом" - тихо. Под этот же принцип попадает вся конгруэнтность. Весь эриксонианский раппорт, который стрится только на абсолютной искренности и открытости. Все паттерны Цезаря Милано и т.д. и т.п.

Конечно, я сильно зло и полемически заострил слова Гриндера. Но, это только потому, что его слова составляют маленький кусочек его эээ "лингвистической" правды. Но, он не словом не обмолвился об огромных областях невербальной правды. И самое главное, о неизмеримых областях "правды" соединяющей вербальное и невербальное. Последнее есть например вся область языкоидов и т.д.

Во-вторых, оно научило меня диссоциации между мною как личностью и языком моего самовыражения, то есть прямому восприятию не обязательно совпадающих переживаний – того, что я говорю о себе, что другие говорят обо мне, и чем я являюсь.

Научило еще одной диссоциации. Там где стоит учиться прямо противоположному - ассоциации.

Более конкретно, я научился рассматривать язык как орудие – острое, но все же лишь орудие для исследования мира и моего отношения к нему. В этом смысле НЛП кажется мне естественным распространением трансформационной грамматики на более широкую область – ведущим к тому, что лучше всего было бы назвать синтаксисом переживания.

Да, мы это уже установили с помощью оговорки Френка Пьюселика. Гриндер привнес в НЛП уже готовую мета модель трансформационной грамматики.

В действительности эта стратегия резкого различения между процессом и содержанием была уже довольно отчетливо выражена в учебнике, написанном мной совместно с Сьюзетт Хейден Элджин, подготовленном к печати в 1969 году (за несколько лет до встречи с моим будущим соавтором в создании НЛП Ричардом Бендлером) и опубликованном в 1973 году, где я утверждал:

А ведь во всех натуральных сценах их соавторства, например, описанных в книге, - нигде нет третьего наблюдателя. Никто точно не может сказать на что была в точности похожа их совместная эээ творческая кухня. Кто первый генерировал идеи?

… те же множества правил (языка), то же множество категорий структурируют также восприятия. Конкретно, эти категории или, точнее, заключенные в них различия воздействуют на информацию, поступающую в нервную систему на предсознательном уровне, преобразуя этот материал, группируя, резюмируя его, опуская его части, и вообще производя искажения, прежде чем нервная система представляет возникающую таким образом обедненную картину «внешнего мира» нашему сознанию.
Гриндер и Элджин,
Введение в трансформационную грамматику, стр. 3.

… если наше предыдущее обсуждение в некотором смысле справедливо, то деятельность, именуемая лингвистикой, будет играть важнейшую роль в освобождении нашего мышления от структуры, навязанной нашим родным языком. Пытаясь построить явный набор формальных утверждений, отражающий структуру анализируемого языка, мы осознаём категории и различия, неотделимо связанные с тканью самой языковой системы. Это осознание, то есть введение в сознание систематического искажения, вносимого нашей языковой системой, дает возможность избежать подсознательного или предсознательного искажения, о котором была речь…
Гриндер и Элджин,
Введение в трансформационную грамматику, стр. 8.

"... введение в сознание систематического искажения, вносимого нашей языковой системой, дает возможность избежать подсознательного или предсознательного искажения..." - это "введение в сознание" является для всего последующего условием только необходимым, но не достаточным.

2. Отчетливое различение в поведении между формой и сущностью, процессом и содержанием.
Это различение имело несколько источников – стиль и форма преобладали над содержанием споров, сопровождавших нормальное течение дня в доме Гриндеров – в частности, моя мать Эйлин наделена описательным стилем речи, очаровывавшим всех ее детей. Ее способ выражения столь отчетлив, что когда наши высказывания, например, не удовлетворяли ее личным требованиям точности, она настаивала, чтобы мы повторяли их в более конкретной форме. Несомненно, моя чувствительность к паттернам языка и отчасти то, что впоследствии получило название метамодели, происходит от этих разговоров.

Пусть меня простят почитатели мистера Гриндера, ежели таковые по ошибке все еще есть среди метапрактиков, но с моей точки зрения, в моих личных ценностях действия матери мистера Гриндера являются буквально ужасными. Потому, что они формируют навык РАЗДЕЛЯТЬ то что говориться с тем как/с какими чувствами это говориться. Она учила отделять содержание сказанного от его экспрессии. В традициях русской культуры ценно ровно противоположное. Кстати, вам не видать никакого гипноза, пока ваши слова по содержанию и форме не будут одним и тем же - при этом их эстетические формы не имеют практически никакого значения. Кстати, это принципы эриксонианства.

Другим источником были иезуиты, известные своей мастерской аргументацией, и я обязан им чем-то вроде того, что получали ученики софистических школ древней Греции. Иезуиты научили меня не только правильным формам устной речи и мышления, но особенно важной оценке отношения между высказыванием и предполагаемыми свидетельствами в пользу этого высказывания. Они хорошо подготовили меня к будущему.

В средние века иезуиты активно использовали казуистику, систему пробабилизма, а также применяли различные приемы для трактовки вещей в выгодном для себя ключе, в частности мысленные оговорки и т. п. Из-за подобной морали в бытовом языке слово «иезуит» стало синонимом хитрого, двуличного человека. Многие тезисы иезуитской морали были осуждены папой Иннокентием XI, Александром VII и другими. С иезуитами полемизировал Паскаль в своих Письмах к провинциалу. Несмотря на то, что современные иезуиты не сильно выделяются своей философией на фоне других католических орденов, часть критиков[кто?] считает, что иезуиты не до конца отвергли принятую в средние века мораль, допускающую очень вольное трактование различных вещей и событий.
http://ru.wikipedia.org/wiki/Иезуиты

Мой опыт в течение так называемой холодной войны и разведывательные работы в Европе, в частности, необходимость изображать из себя нечто, чем я безусловно не был (члена неамериканской национальной и лингвистической группы в контексте, где ошибки могли быть фатальными), обострили у меня различение между формой и содержанием и научили меня ценить гибкость в поведении. Этот опыт также весьма развил мою способность «действовать Как Если Бы».

"Как если бы" - из разведческого контекста. Супер. Притворяемся создателем НЛП, только так, чтобы никто ни о чем не догадался.

Наконец, сосредоточенное изучение синтаксиса в аспирантуре Калифорнийского Университета в Сан-Диего доставило мне одновременно две важные вещи. Во-первых, оно усовершенствовало мою способность отличать процесс от содержания (которые в естественных языковых системах называются синтаксисом и семантикой).

В науке с пользой отделяют синтаксис от семантики. А в жизни от такого разделения происходит одно только г. В жизни с пользой СОЕДИНЯЮТ синтаксис и семантику. И в моделировании.

Я проанализировал интересующий нас период времени, имея в виду следующий вопрос: Какого рода опыт, с моей нынешней точки зрения, сыграл важнейшую роль в моей подготовке к созданию НЛП в сотрудничестве с Бендлером, и к моему положению в этом сотрудничестве?

Какого рода опыт с точки зрения самого ДГ сыграл в его подготовке В СОЗДАНИИ НЛП В СОТРУДНИЧЕСТВЕ С БАНДЛЕРОМ. И его положению в этом сотрудничестве.

Мне представляется, что главную роль играли здесь следующие факторы:
1. Гипнотическое увлечение компетентностью и превосходством. Более конкретно, начиная с моих первых воспоминаний, я проводил долгие промежутки времени, как я теперь понимаю, в измененном состоянии, наблюдая и прислушиваясь к людям, проявлявшим превосходство в том, что они делали. Содержание их деятельности не имело для меня значения – для меня важны были только изящество, легкость и полная компетентность, с которой они выполняли свое дело.

И он приблизился к Бандлеру и в измененном состоянии сознания наблюдал и прислушивался как этот недавний студент делал фантастические вещи. Изящно, легко и с полной компетентностью. Все это не помешало в последующем изящно смешивать Бандлера с грязью.

Вот пример этого: Однажды в мае, вероятно в 1949 году, я возвращался домой из Академии Святого Сердца (примерно в полутора милях). Я до сих пор слышу жужжание пчел и мух вокруг меня, когда я пересекал, упоенный запахом свежескошенного сена, длинную спортивную площадку – где я играл ребенком в бейсбол. В то время как я медленно брел без особого желания вернуться поскорее домой, где меня ожидали разные обязанности, я услышал какой-то посторонний звук – ритмические удары, напоминавшие стук железа об железо. Это было столь необычно, что я сразу же решил исследовать, в чем дело. Я прошел в направлении повторявшегося звука около полумили и оказался перед домом, где некогда был большой склад или амбар. Огромные двери были приоткрыты, и из них исходил интересовавший меня звук. Затаив дыхание, я заглянул в дверь и увидел в мягком слабом освещении кузницы мужчину, обнаженного до пояса и обливавшегося потом во время работы. Некоторое время я наблюдал за движениями этого танца в одиночку и прислушивался к сопровождавшей его песне ударов молотка и дыхания. Каждое движение следовало за предыдущим так же уверенно и естественно, как ночь следует за днем, так же изящно, как полет сокола, так же точно, как прыжок кошки. Ни одного лишнего движения, никакого колебания, никакой ошибки – была лишь хореографически законченная последовательность движений мастера своего дела. Это вполне понял бы Рудольф Нуриев.

Эта восторженность совершенствами невербальных паттернов нисколько не мешает мистеру Гриндеру отрицать возможность разумного невербального паттернования. Как говориться, не слушай что человек говорит, смотри что он делает.

Были ли какие-то проблемы?

Было ли что интересное?

Значит это вариант (3).