Ничего сложного в этих вещах нет.
Мы пройдем последовательно и плавно подойдем к правилам Метода индексов Л. Кэррола и у нас будет меньше вопросов и больше понимание процессов стоящих за ... и приводящих к ...

В суждениях с 2 посылками возможны следующие варианты:

1. Все - Все - Вывод
2. Все - Некоторые - Вывод
3. Все - Ни один...не - Вывод
4. Ни один...не - Ни один...не - Вывод
5. Ни один...не - Некоторые – Вывод

Рассмотрим первый пункт, в котором возможны следующие варианты отношений посылок (за основу возьмем положение среднего термина) :

а)	Все Х есть M Все Y есть M	Вывод невозможен
б)	Все Х есть M   Все Y есть M’	Все Х есть Y’ и Все Y есть X’ (аналогичен при смене знака M на противоположный) Х и Y могут иметь любой знак	Все вкусные блюда пудинги Это блюдо — не пудинг. Вывод 1: Все вкусные блюда не это блюдо Вывод2: Это блюдо не вкусное
в)	Все Х есть М   Все М есть Y	Все Х есть Y (аналогичен при смене знака M на противоположный) В выводе после “Все” идет понятие имеющее такое же положение в посылке. Х и Y могут иметь любой знак	Все колибри имеют яркое оперение. Все имеющие яркое оперение питаются нектаром Вывод: Все колибри питаются нектаром
г)	Все Х есть М’   Все M есть Y	Некоторые Х’ есть Y (аналогичен при смене знака M на противоположный) В выводе меняет знак на противоположный, понятие идущее за Все Х и Y могут иметь любой знак	Все колибри имеют яркое оперение. Все не имеющие яркое оперение питаются ягодами Вывод: Некоторые не-колибри питаются ягодами
д)	Все M’ есть X   Все M’ есть Y	Некоторые Х есть Y (аналогичен при смене знака M на противоположный) Х и Y могут иметь любой знак	Все птицы с ярким оперением -колибри Все птицы с ярким оперением питаются нектаром Вывод: Некоторые колибри питаются нектаром
е)	Все M’ есть X   Все M есть Y	Ни один Х’ не есть Y’ (аналогичен при смене знака M на противоположный) Х и Y могут иметь любой знак	Все птицы с ярким оперением -колибри Все птицы с не-ярким оперением питаются ягодами Вывод: Ни одна колибри не питается ягодами

Все просто, согласитесь.
К правилам метода индексов подойдем чуть позже, но уже видны некоторые наметки.

Далее несколько пояснения пунктов 1в и 1г

Пункт 1в имеет два варианта расположения средних терминов, но вывод из посылок выполняется по одним правилам, итак:

в)	Все Х есть М   Все М есть Y	Все Х есть Y (аналогичен при смене знака M на противоположный) Х и Y могут иметь любой знак	Все колибри имеют яркое оперение. Все имеющие яркое оперение питаются нектаром Вывод: Все колибри питаются нектаром
в)	Все M есть X Все Y есть M	Все Y есть X (аналогичен при смене знака M на противоположный) Х и Y могут иметь любой знак	Все имеющие яркое оперение колибри. Все птицы, питающиеся нектаром имеют яркое оперение Вывод: Все птицы, питающиеся нектаром - колибри

Далее так же распишем и пункт 1г:

г)	Все Х есть М’   Все M есть Y	Некоторые Х’ есть Y (аналогичен при смене знака M на противоположный) Х и Y могут иметь любой знак	Все колибри имеют яркое оперение. Все не имеющие яркое оперение питаются ягодами Вывод: Некоторые не-колибри питаются ягодами
г)	Все M есть X Все Y есть M’	Некоторые Y’ есть X (аналогичен при смене знака M на противоположный) Х и Y могут иметь любой знак	Все имеющие яркое оперение есть колибри. Все птицы, питающиеся ягодами не-имеют яркое оперение Вывод: Некоторые птицы, не - питающиеся ягодами – колибри.

Далее еще проще.

Пункт 2
2. Все - Некоторые – Вывод
Прежде всего, Суждение – “Некоторые Х есть М” равнозначно суждению “Некоторые М есть Х”, поэтому для нас важно положение среднего термина только в одной посылке, а именно: “Все Х есть М”

а)	Все Х есть M Некоторые Y есть М	НЕТ
б)	Все Х есть M Некоторые Y есть М’	Некоторый Y есть X’	Все колибри имеют яркое оперение. Некоторые не-имеющие яркое оперение питаются ягодами Вывод: Некоторые не-колибри питаются ягодами
в)	Все Х есть M’    Некоторые Y есть М’	НЕТ
г)	Все Х есть M’   Некоторые Y есть М	Некоторый Y есть X’	Все колибри не-имеют яркое оперение. Некоторые имеющие яркое оперение питаются ягодами Вывод: Некоторые не-колибри питаются ягодами
д)	Все M есть X Некоторые M есть Y	Некоторый Y есть X	Все имеющие яркое оперение – колибри. Некоторые имеющие яркое оперение питаются нектаром Вывод: Некоторые колибри питаются нектаром
е)	Все M’ есть X Некоторые M есть Y	НЕТ
ж)	Все M’ есть X Некоторые M’ есть Y	Некоторый Y есть X	Все не-имеющие яркое оперение – колибри. Некоторые не-имеющие яркое оперение питаются нектаром Вывод: Некоторые колибри питаются нектаром
з)	Все M есть X Некоторые M’ есть Y	НЕТ

Пункт 3
3. Все - Ни один...не – Вывод
Так же как для пункта 2, здесь важно уточнить, что суждение: «Ни один X не есть M» равнозначно суждению: «Ни один М не есть Х», поэтому приведем примеры с изменением положения среднего термина в общем суждении.

а)	Все Х есть M Ни один Y не есть M	Все Х есть Y’	Все колибри имеют яркое оперение. Ни одна питающаяся ягодами  птица не имеет яркое оперение Вывод: Все колибри не питаются ягодами
б)	Все Х есть M’   Ни один Y не есть M	НЕТ М0 – М0
в)	Все Х есть M’   Ни один Y не есть M’	Все Х есть Y’	Все колибри не имеют яркое оперение. Ни одна питающаяся ягодами  птица не имеет серое оперение Вывод: Все колибри не питаются ягодами
г)	Все Х есть M Ни один Y не есть M’	НЕТ М0 – М0
д)	Все M есть X Ни один M не есть Y	Некоторые Х есть Y’	Все имеющие яркое оперение есть колибри. Ни одна питающаяся ягодами  птица не имеет яркое оперение Вывод: Некоторые колибри не питаются ягодами
е)	Все M’ есть X Ни один M не есть Y	Ни один X’ не естьY	Все не-имеющие яркое оперение есть колибри. Ни одна питающаяся ягодами  птица не имеет яркое оперение Вывод: Ни одна не-колибри не питается ягодами
ж)	Все M’ есть X Ни один M’ не есть Y	Некоторые Х есть Y’	Все не-имеющие яркое оперение есть колибри. Ни одна питающаяся ягодами  птица не имеет серое оперение Вывод: Некоторые колибри не питаются ягодами
з)	Все M есть X Ни один M’ не есть Y	Ни один X’ не естьY	Все имеющие яркое оперение есть колибри. Ни одна питающаяся ягодами  птица не имеет серое оперение Вывод: Ни одна не-колибри не питается ягодами

Пункт 4.
4. Ни один...не - Ни один...не - Вывод

Здесь важно опять уточнить, что суждение: «Ни один X не есть M» равнозначно суждению: «Ни один М не есть Х», поэтому приведем примеры с изменением положения среднего термина в общем суждении.

а)	Ни один Х не есть M Ни один Y не есть M	Нет М0 – М0
б)	Ни один Х не есть M’ Ни один Y не есть M	Ни один Х не есть Y
в)	Ни один Х не есть M’ Ни один Y не есть M’	Нет М0 – М0
г)	Ни один Х не есть M Ни один Y не есть M’	Ни один Х не есть Y

Пункт 5.
5. Ни один...не - Некоторые – Вывод
Здесь важно опять уточнить, что суждение: «Ни один X не есть M» равнозначно суждению: «Ни один М не есть Х»,  и  “Некоторые Х есть М” равнозначно суждению “Некоторые М есть Х”, поэтому вариантов всего 4.

а)	Ни один Х не есть M Некоторый Y не есть M	Некоторые Х’ есть Y	Ни одна колибри не имеет яркое оперение. Некоторые питающееся ягодами  птицы не имеет яркое оперение Вывод: Некоторые не-колибри не питается ягодами
б)	Ни один Х не есть M’ Некоторый Y не есть M	Нет
в)	Ни один Х не есть M’ Некоторый Y не есть M’	Некоторые Х’ есть Y	Ни одна колибри не имеет серое оперение. Некоторые питающееся ягодами  птицы не имеет серое оперение Вывод: Некоторые не-колибри не питается ягодами
г)	Ни один Х не есть M Некоторый Y не есть M’	Нет

Все варианты отметили. Много? Да, на первый взгляд многовато и для запоминания не очень удобно. Хотя есть определенные закономерности, которые и описал Л.К в методе индексов.
В следующей таблице мы разберем невозможность сделать вывод и зафиксируем правила.

Итак:


... продолжение следует:

После отца достался мне его пёс. Звать Валет. Обычная картина: местами избалованный, местами стихийно и бессистемно обученный, кого попало не слушается. Например, у отца после гулянок сам прыгал в ванную лапы мыть, у бабушки - только если на дальний край положить столь любимое им овсяное печенье. С целью спровоцировать на игру будет стаскивать одеяло с кровати, но в твое отсутствие чтобы он этого сделал - да никогда! Ну и, конечно, папа не изучал книжку "Не рычите на собаку" Карен Прайор, которую я ему некогда дарил. Впрочем, я тоже так и не начал дрессировать своих собак. Это лирическое отступление, бэкграунд.

Сегодня приезжаю с работы. Усталый, раздеваюсь, кладу сумку, снимаю пальто, без сил валюсь на кровать. Валет тут как тут: в зубах игрушка, дескать, я долго тут один сидел, развлекай меня и играй давай. Я его посылаю, надо взмедитнуть минут пять-десять, скинуть лишнюю усталость и "перезагрузиться". Эта бестия тычет мне носом и игрушкой в руку еще более настойчиво. Я его игнорирую.

И тут начинается самое интересное. Я периферическим взглядом скользнул по нему, чтобы убедиться, что он дальше на кровать не полезет, а он начал скулить. Но не бессистемно: каждое поскуливание приходилось на мой выдох. Спустя пяток таких поскуливаний он начал наращивать громкость:) Вот же зверь, думаю, начал следовать моему дыханию, да со своим противным скулежом, который спящего поднимет, не то что меня. Хитёр, да я хитрее!

И перед очередным выдохом, где я, казалось бы, должен продолжать тот же ритм, я начал дышать в два раза чаще. Скользнул взглядом по умной рыжей морде: если у собаки и есть замешательство, то это было именно то самое выражение! Я продолжил дышать в новом ритме, а он запрыгнул на кровать, чего со мной отродясь не бывало - это он обычно у отца в ногах спал - наступил на грудь и начал облизывать. Насилу отбился от щенячьих нежностей.

Вот такая интересная история. Зеркальные нейроны "в карман" не спрячешь, это конечно. Но чтобы пес начал следовать ритму моего дыхания, да причем не дыханием как таковым, а именно "голосом" - такого "перекрестного отзеркаливания" я от него не ожидал. "Есть многое на свете, друг Горацио..."

Этологам в плане популяризации выигрышней всего рассказывать про сигналы-символы (англ.referential signals). Поскольку они – конечный этап эволюции систем коммуникации животных от телодвижений силовой борьбы в сторону их всё большей семантизации и типологической определённости форм демонстраций, складывающихся из этих телодвижений. Они выделяются по набору характеристик, наличие которых отличает их от другой, более примитивной категории средств коммуникации – сигналов-стимулов:
1. Они эмансипированы от мотивационной подосновы. Скажем, животное «обозначает» ими разные типы хищников, разные возможности разрешения территориальных конфликтов или разные виды пищи независимо от того, насколько боится и в какой степени хочет есть. Причём обозначает «на автомате» и точно, даже если совсем не боится, не агрессивно или не голодно. То есть видовые сигналы зависимы от «обозначаемых» типов ситуаций внешнего мира, поскольку «автоматически» выдаются при смене значимых ситуаций, независимо от «представлений», «понимания» и «намерений» животного[1], но независимы от внутреннего состояния реципиента, втянутого в эту ситуацию. У сигналов-стимулов – наоборот, почему первые могут быть названы сигналами ситуаций, а вторые сигналами мотивацией, даже когда используются в одном и том же контексте – ухаживания, угрозы, предупреждения об опасности и пр. Причём ситуационная специфичность равным образом проявляется как при распознавании, так и при продуцировании сигнала (англ. Situtionally & production specifity). см. D.Blumstein, 2002. The evolution of functionally referential alarm communication. P.139-141).
2. Они не являются релизерами в том смысле что не «принуждают» реципиента к автоматической выдаче специфического ответа (релизеры это делают независимо от того, чем он занят, так что движения атаки или бегства появляются на фоне одновременного исполнения каких-либо демонстраций, что выглядит очень забавно). Реципиент имеет свободу выбора ответа на поступивший сигнал, правда система коммуникации устроена так, что дальше «поощряется» адекватный ответ (основанный на сигнальной информации) и наказывается неадекватный (неверный или отсутствие ответа). Поэтому большинство ответов – таки представляют собой выбор поведения на основании сигнальной информации.
3. Помимо независимости от мотивации, они независимы и от прочих переменных контекста – индивидуальности особи, уровня возбуждения, дистанции до обозначаемого объекта или ориентации особи относительно него (англ. Contextual independence, ibid., p.141-143).
4. Они имеют внешнего референта в виде логически альтернативных категорий обозначаемых ситуаций, связанных с разными режимами или случаями взаимодействия особей друг с другом (в контекстах ухаживания и угрозы) или с внешним объектом (разные виды корма, разные классы опасности и пр.). Англ. Functional reference. То есть  сигналы как бы «именуют» или «называют» их, обеспечивая адекватный ответ реципиента, включая способность рассчитать нужную реакцию исходя из собственных обстоятельств, а не обстоятельств пославшего сигнал (если эта тревога – стоит ли получателю спасаться, тем самым прерывая кормление и пр.). То есть сигнал обладает перемещаемостью (ibid., p.143-144).
5. Формы разных сигналов ряда взаимно-альтернативны и не содержат переходов в виде промежуточных телодвижений (визуальные демонстрации) или звуков (акустические). Ibid., 144-145.

Понятно, что эти характеристики позволяют рассматривать сигналы-символы как произвольные знаки, где связь означающего с означаемым невыводима для внешнего наблюдателя. Почему и составленные ими системы коммуникации того или иного вида можно рассматривать на одном основании (как семиотические системы) с коммуникацией человека. Больше, правда, с танцем и деньгами, чем с речью и языком; и, конечно, это изоморфизм, а не гомология, реальный филогенетический путь перехода от систем коммуникации животных к языку имеет промежуточной стадией полную ликвидацию видоспецифических систем сигналов-символов инстинктивной природы. И, соответственно, инстинктов.
У антропоидов видовых сигналов просто нет, есть индивидуальные телодвижения или звуки, которые могут выступать сигналами ad hoc, «указывая» на индивидуальные же намерения в той мере, в какой члены группировки устойчиво подражают друг другу в «обозначении» и «распознавании» разных намерений, не более того. Но, в отличие от верветок, шимпанзе могут издавать крики с намерением – скажем, специально предостеречь именно дружественных особей (и не предостерегать вражин) и пр. Другое дело, что «тревожный крик» здесь берётся в кавычки – он нестабилен, связан плавными переходами с другими типами вокализаций и неспецифичен, передавая фактически лишь подъём возбуждения обезьяны в связи с опасностью.
И, поскольку коммуникация – своего рода «предмет роскоши», специфические сигналы встречаются редко – лишь при крайней необходимости организации информационного обмена, когда важно разграничение качественно разных ситуаций или внутренних состояний животного. Что было показано в обзоре криков, ассоциированных с пищей, у разных видов птиц и млекопитающих[2]. Наиболее обычны крики, отражающие лишь общее возбуждение, разные уровни которого показаны разной степенью интенсивности единственного «кормового» крика. Дифференцированные системы сигналов, когда разным кормам соответствуют разные крики, отмечены лишь у немногих видов (или групп видов одной клады). Но там где они появляются, они эволюционируют от сигналов-стимулов в сторону всё большей функциональной референтности. Правда, у тревожных и агрессивных криков это видно куда лучше, чем у пищевых.
Но здесь и сейчас речь не о них, а о другой категории – сигналах-стимулах. Это как раз классические релизеры[3]. Их специфические формы демонстраций (визуальных ли, акустических и иных) обладают «принуждающим» действием, вроде «укола», тычка или толчка. Так, при ухаживании у зеленоватого тритона Notophtalmus viredescens самка демонстрирует брюхо, заполненное яйцами, а самец ей – внутренние поверхности задних конечностей с роговыми подушечками, небольшие ямки на скулах и хвост с увеличенной высокой складкой. В зависимости от реакции самки на эти демонстрации самец реализует два сценария поведения. Если самка останавливается поблизости от самца, демонстрирование быстро заканчивается и самец переходит к следующей фазе ухаживания. Если самка удаляется, самец следует за ней, стараясь обхватить её передними конечностями, и интенсивно демонстрирует. При низкой реактивности самки продолжительность демонстраций примерно в 25 раз выше: в конце концов, движение самки прочь замедляется, самцу удаётся её нагнать и схватить[4] (Verrell, 1987).

То есть, увеличивая интенсивность воздействия стимула, самец старается «поднять» реактивность самки до уровня, позволяющего
 ей перейти к следующим этапам ухаживания – начать сближения с демонстрирующими самцами, чтобы выбрать одного и 
взаимодействовать дальше именно с ним вплоть до передачи сперматофора. Интенсивность воздействия при таком «обращении 
внимания» самки на самцов намного более значима, чем точность воспроизведения формы сигнала при демонстрациях. Не случайно она 
ведёт к характерным «сбоям», снижающим эффективность коммуникации – к привлечению незрелых самок, самок близкого вида 
и т.п. «посторонних объектов», ухаживание за которыми нецелесообразно (Гомелюк, 1979).

Вот когда под действием соответствующей стимуляции самка уже мотивирована к сближению с самцами и к оценке их демонстраций «с точки зрения» возможностей тесного сближения, тогда точность воспроизведения формы сигнала приобретает решающее значение, а интенсивность стимуляции делается не столь существенной. См. исследования ухаживания девятииглых колюшек рода Pungitius (Гомелюк, 1979).

Другой пример: исследовали индикаторы эмоционального возбуждения в структуре оборонительных криков большой песчанки Rhombomys opimus, и манипулятивное влияние криков обороняющейся особи на поведение агрессора. Взаимные конфликты песчанок провоцировали, ссаживая двух животных на нейтральной территории. После короткого периода борьбы, в разной степени ритуализованной, побеждал один из зверьков и преследовал второго, проявлявшего подчинённое поведение и издававшего оборонительные крики.
По мере наступления победителя и сокращения дистанции между песчанками изменения эмоционального состояния обоих немедленно отражались в пропорциональных изменениях вокализации. Уменьшалась длительность оборонительных звуков, их энергия смещалась в высокочастотную область спектра. Для тональных звуков также возрастали значения основной частоты и глубины частотной модуляции.
Соответствующие изменения вокализации испуганной, обороняющейся особи оказывали немедленный "отталкивающий эффект" на наступающего зверька. Крики песчанок сразу же увеличивали дистанцию между оппонентами. Важно подчеркнуть, что вокализации больших песчанок, обладающие более специализированной акустической формой, эффективней ингибировали агрессию по сравнению с менее определёнными вокализациями светлой песчанки Gerbillus perpallidus (Володин и др., 1998; Доронина, Володин, 2007).
Иными словами, сигналы-стимулы обеспечивают жёсткую связь сигнала, мотивации отправителя, и ответа, вызванного сигналом. Хороший пример – демонстрации «объявления намерения» чайки-моевки Rissa tridactyla. Исследовали крики птиц перед взлётом от гнезда или от партнёра. Предвзлётные демонстрации, сопровождающиеся вокализацией, зафиксированы лишь в присутствие партнёра. Поэтому они не могут быть просто следствием роста общего возбуждения, которое после превышения некого порога могло бы вызвать сам взлёт и сопровождающий его крик одновременно. Здесь же предвзлётные демонстрации в 70-90% случаев вызывают ответ партнера и обмен криками. Все 4 категории ответных демонстраций непосредственно определяют возможность взлёта. «Предвзлётный крик» (pre-departure call) предшествует взлёту, «долгий крик» (long call) и «кашлянье малой интенсивности» (low intensity choking) санкционируют его, а «вскидывание клюва» (head tossing) - препятствует (Daniels et al., 1984).
Поэтому при использовании сигналов-стимулов реципиент лишён свободы выбора – он или «автоматически» выдаёт соответствующий двигательный ответ (с вероятностью, тем большей, чем выше релизерная эффективность демонстрации), или же «держится», не реагируя, как ни в чём ни бывало, вроде того спартанца с лисёнком за пазухой. Разве что понижается стереотипность исполнения его собственных демонстраций, пока он выдерживает это давление специфической стимуляции от партнёра, что снижает эффективность последних. Однако и здесь действие сигналов-стимулов реализуется именно и только через предъявление формы демонстрации, которая выступает как бы специфическим рефлектором этих «уколов».

Критики этой точки зрения пытались показать, что сигнальный эффект задан не спецификой формы, а может быть непосредственно выведен из специфики акуcтической, визуальной, запаховой и пр. стимуляции[5]. Согласно этой теории реципиент реагирует не на форму, распознанную и отличённую от других форм и от фона, но на то, как слагающие её звуки, телодвижения или запахи «бьют по мозгам», которые у потенциальных реципиентов уже приспособлены именно к этим ударам (или «уколам»). Мол, плач детёныша, оставшегося без матери, визг подчинённого, вздутого доминантом и пр. сигналы действуют потому, что соответствующие звуки – резкие, неприятные, вызывают стресс, и реципиент делает нужное для их прекращения (успокаивает малыша, оставляет омегу в покое и пр.). Эта же точка зрения легко распространяется на любые сигналы, скажем, брачные крики амфибий и птиц, которые наблюдатель априори не может связать с какой-то конкретной эмоцией.
Однако же данная точка зрения опровергается категориальным характером реагирования реципиентов на разные сигналы ухаживания, угрозы и т.д. сигнальных рядов, каждый из которых связан с одним из мотивационных градиентов. Если мы в опыте искажаем форму сигнала, плавно и постепенно «превращая» один в другой, то при некотором предельном искажении специфическая реакция прекращается резко и сразу (что контролируется, скажем, выработанной на данный сигнал электрооборонительной реакцией или иным способом). Одновременно также и сразу «запускается» специфическая реакция на следующий сигнал ряда. К слову, также категориально восприятие разных фонем и последовательных слов, акустический строй которых специально «подчёркивает границы».
Следовательно, выдача ответной реакции на сигнал связана с однозначным распознаванием его формы, при точном отличении от форм прочих сигналов и «фона». Иначе бы категориальности не было: ведь акустический строй разных сигналов ряда крайне сходен, почти всегда разные сигналы ряда имеют один и тот же «базовый» звук, отражающий уровень соответствующей мотивации и присутствующий во всех них разом.
Или, когда (чаще) мотивация создана конфликтом противоположных побуждений – к нападению и бегству, спариванию, атаке и бегству, разные сигналы ряда равно имеют элементы, связанные с каждым из побуждений, в пропорции, отражающей их «соотношение сил». Отсюда в структуре сигнала, вокального или визуального могут быть выделены элементы – телодвижения или звуки, непосредственно связанные с нападением и агрессией, с нападением, страхом и сексуальностью или иными элементарными побуждениями, находящимися в конфликте. Представительность в общей структуре сигнала элементов, связанных с противоположными побуждениями, отражает их взаимное «соотношение сил» и указывает на степень развития конфликта между несовместимыми стремлениями и действиями животного, которым конституируется каждая отдельная мотивация. Сигналы «сообщают» о степени развития конфликта и тем самым об уровне мотивации животного.
Так, анализировали вокальный репертуар малой чайки (Larus minutus), включающего 13 позывов. Позыв состоит из серии элементов (нот), имеющих определённый временной рисунок. Чайки издают позывы в разном состоянии (при полёте, плавании, сидя в группе), но всегда с высокой стереотипностью. Все позывы могут следовать друг за другом в разных сочетаниях, кроме «долгого крика[6]» (Long call): он включает 3 определенных позыва в жёсткой последовательности. Сравнение сонаграмм «долгого крика» с позывами малой чайки при открытых атаках и избеганиях показало, что сигналы агрессии и бегства можно выделить на структурном уровне (распознав маркирующие их типы звуков внутри долгого крика).
Изменение тона сигналов «длинного крика» изменяет процент участия элементарных сигналов нападения и бегства в структуре комплексного амбивалентного сигнала «долгий крик», так что соответствующая пропорция информирует об изменениях соотношения страха и агрессии у демонстратора. На этом основании утверждается наличие «тройного соответствия» между демонстрацией, мотивацией и эффектом, позволяющего определить акустические демонстрации как стимулы (Veen, 1985, 1987).
Далее, элементарные движения из состава демонстраций могут быть непосредственно связаны с теми элементарными побуждениями, «столкновение» которых образует конфликт мотиваций, что проявляется в их внешнем виде. Так, Нико Тинберген обнаружил, что тенденция атаковать противника во внешнем облике Upright display разных видов чаек проявляется в поднятии карпальных сочленений и вытягивании шеи, притом что клюв направлен вниз. Эти действия, отразившиеся в облике соответствующей демонстрации, образуют движения намерения двух разных способов атаковать противника – нанести ему удар крыльями и клюнуть сверху. Другие компоненты Upright display, напротив, выражают тенденцию к бегству. В гомологичной демонстрации родственных чайкам больших поморников Catharacta skua карпальные сочленения не поднимаются, и соответствующие действия не найдены в «настоящей» борьбе (Tinbergen, 1959: 11).
То есть характеристики, о которых пишут D.Rendall, M.J.Owren и M.J.Ryan, общи для всех сигналов ряда, они родовые в логическом смысле. Понятно, что они изменяются плавно и, если б сигнал распознавался по ним, никакой категориальной реакции бы не было. Так, у разных видов попугаев-лорикетов Trichoglossus число агонистических демонстраций варьирует от 6 до 20, но в их состав всегда входит ритуализованное движение угрозы клювом (у всех видов он крупный и ярко окрашенный) или ритуализованное движение бегства (очень демонстративное закатывание глазного яблока), см. Serpell, 1982, 1989. У больших пёстрых дятлов в агонистических демонстрациях этот «стержневой элемент» представлен выдвижением крайних рулевых, а, скажем, у аргентинской савки – демонстрацией пениса.
А вот формы разных сигналов (особенно соседних сигналов ряда), которые по понятными причинам в последовательностях поведения часто идут друг за другом, различаются другими признаками, которые (или их сочетания) специфичны для каждой из форм. См. дискриминацию разных демонстраций кряквы на рис.9В в «От стимула к символу»; в логическом отношении это видообразующее отличие. Они как раз однозначно дискриминируют сигналы, так что распознавание по ним должно дать категориальную реакцию.
И поскольку даёт – представления D.Rendall, M.J.Owren и M.J.Ryan неверны. Что важно подчеркнуть – категориальна реакция и в случае, когда ряд сложен сигналами-стимулами, не только сигналами-символами. Что особенно важно для обоснования «семиотичности» и «семантичности» сигналов животных[7], поскольку у первых в отличие от вторых, формы разных сигналов ряда не дискретны и не альтернативны друг другу, образующие их телодвижения, звуки и пр. не противопоставляются, а связаны плавными переходами. Тем не менее плавного изменения реагирования в опытах с «превращением сигнала» не происходит, оно также категориальное, хоть с большим числом ошибок – по понятной причине увеличения «сбоев распознавания» от этих самых промежуточных движений.
Читать далее